И прольется кровь - Ю Несбе

Маттис открыл после того, как я, позвонив три раза, уже готов был уйти.

– Мне показалось, я услышал, что здесь кто-то есть, – сказал он. Волосы его торчали во все стороны, на нем была рваная шерстяная футболка, трусы и толстые шерстяные носки. – Дверь не заперта, чего ты здесь стоишь?

– А ты не слышал звонка?

Он с интересом посмотрел на приспособление, о котором я говорил.

– Смотри-ка, у меня есть звонок, – заключил он. – Значит, он не работает. Входи.

Оказалось, что Маттис живет в доме без мебели.

– Ты здесь живешь? – спросил я.

Эхо моего голоса заметалось между стенами.

– Стараюсь как можно меньше, – ответил Маттис. – Но зарегистрирован я здесь.

– А твой дизайнер интерьеров?

– Я унаследовал дом от Сиверта, а кто-то другой унаследовал его мебель.

– Сиверт был твоим родственником?

– Не знаю. Может быть. Ну да, у нас было определенное сходство. Так он, вероятно, считал.

Я рассмеялся. Маттис непонимающе посмотрел на меня и уселся на пол, скрестив ноги.

Я сел так же, как он.

– Прости, что спрашиваю, но что приключилось с твоей щекой?

– Налетел на ветку, – сказал я и вынул из кармана деньги.

Он пересчитал их, просиял и убрал купюры в карман.

– Молчание, – сказал он, – и холодное, как колодезная вода, спиртное. Какой сорт предпочитаешь?

– А что, есть разные?

– Нет. – Та же улыбка. – Значит ли это, что ты решил остаться в Косунде, Ульф?

– Возможно.

– Ты сейчас в безопасности, зачем уезжать в другое место? Будешь жить в хижине?

– А где еще?

– Ну… – Улыбка словно приклеилась к его широкой физиономии. – Ты познакомился с парой женщин в этой деревне. Может случиться, с приближением осени тебе захочется чуть-чуть погреться.

Я немного поиграл с мыслью, а не заехать ли кулаком по его коричневым зубам. Откуда, черт возьми, он это узнал? Я вымученно улыбнулся:

– Твой троюродный брат рассказывает тебе сказки?

– Троюродный брат?

– Конрад. Коре. Корнелиус.

– Он мне не троюродный брат.

– А сказал, что брат.

Я попытался встать на ноги.

– Правда? – Маттис приподнял бровь и почесал взлохмаченную голову. – О господи, это должно означать… Эй, куда ты собираешься?

– Уйти отсюда.

– Ты еще не получил спиртное.

– Обойдусь и без него.

– Правда? – прокричал он мне вслед.

Я прошел между надгробиями к церкви.

Дверь была распахнута, и я зашел внутрь.

Лея стояла у алтаря спиной ко мне и меняла цветы в вазе. Я постарался вдохнуть глубоко и спокойно, но сердце мое уже вышло из-под контроля. Я шел к ней, тяжело ступая, и все-таки она вздрогнула, когда я кашлянул.

Она повернулась. К алтарю вели две ступеньки, и, стоя там, она смотрела на меня сверху вниз. Глаза ее покраснели и сузились. Я подумал, что мое сердце, наверное, можно разглядеть снаружи, потому что скоро оно пробьет грудную клетку.

– Что тебе надо? – Ее шепот был невнятным.

Все забылось.

Все, что я собирался сказать, улетучилось, испарилось, исчезло.

Осталось только последнее предложение.

И я произнес его:

– Лея, я люблю тебя.

Я увидел, как она заморгала, словно испугавшись.

Воодушевленный тем, что она не выставила меня за дверь, я продолжил:

– Я хочу, чтобы вы с Кнутом уехали со мной. Туда, где нас никто не найдет. В большой город. Туда, где есть шхеры, картофельное пюре и пиво средней крепости. Мы сможем рыбачить и ходить в театр. А потом мы будем медленно идти домой, на улицу Страндвэген. У меня нет денег купить большую квартиру, если мы захотим жить именно на этой улице, потому что она дорогая. Но квартира будет принадлежать нам.

Лея что-то шептала, а ее покрасневшие глаза наполнялись слезами.

– Что? – Я сделал шаг вперед, но остановился, когда Лея подняла руку.

Она держала перед собой букет увядших цветов, словно обороняясь. И повторила громче:

– Аните ты говорил то же самое?

Казалось, мне на голову обрушились воды Баренцева моря.

Лея покачала головой:

– Она приходила сюда, чтобы, по ее словам, выразить соболезнования по поводу смерти Хуго. Кроме того, она видела нас с тобой в моей машине и поинтересовалась, не знаю ли я, где ты. Поскольку ты обещал ей вернуться.

– Лея, я…

– Не надо, Ульф. Просто уходи.

– Нет! Ты знаешь, что мне требовалось место, где я мог бы спрятаться. Йонни был здесь и искал меня. Анита предложила мне комнату, а мне больше некуда было пойти.

Мне послышались нотки сомнения в ее голосе, когда она спросила:

– Значит, ты к ней не прикасался?

Я хотел ответить отрицательно, но у меня как будто парализовало мышцы челюсти, и рот остался открытым. Кнут был прав: вру я плохо.

– Я… я прикасался к ней, возможно. Но это ничего не значит.

– Ничего? – Лея шмыгнула носом и вытерла слезу тыльной стороной ладони. Она быстро улыбнулась. – Наверное, так лучше, Ульф. Я все равно не смогла бы никуда с тобой уехать, но теперь я, по крайней мере, перестану задумываться о том, как все могло бы быть.

Она склонила голову, повернулась и пошла к ризнице. Никаких обстоятельных прощаний.

Я хотел побежать вслед за ней, задержать, объяснить, умолять, заставить. Но меня словно покинули все силы и воля.

И когда звук захлопнувшейся за нею двери начал метаться под сводами церкви, я понял, что сейчас видел Лею в последний раз.

Я вышел на дневной свет. Я стоял на церковной лестнице и чешущимися глазами смотрел на шеренги надгробных камней.

Наступила темнота. Я упал. Дыра засасывала меня все глубже, и даже весь спирт мира не мог этого остановить.

Но ясно, что, хотя он ничем не может помочь, спирт остается спиртом.

И когда я, постучавшись, зашел в дом Маттиса, на столе уже стояли две бутылки.

– Я рассчитывал, что ты вернешься, – осклабился он.

Я схватил бутылки и ушел, не произнеся ни слова.

Где заканчивается история?

Мой дед был архитектором. Он говорил, что линия, как и история, заканчивается там, где она началась. И наоборот.