Не возжелай мне зла - Джулия Корбин

Сползаю с кровати, выдвигаю ящики тумбочки. В них стандартная информация о гостинице, Библия и телефонная книга Эдинбурга. Листаю страницы, нахожу букву «С», пальцем веду вниз по строчкам… Вот, фамилия Стюарт. Стюартов здесь много, несколько колонок, шестеро носят имя Тревор. Я прекрасно помню, как опус кала в щель почтового ящика письмо, наверняка вспомню название улицы, а может, и номер дома. Читая адреса, вижу, что один из Треворов Стюартов живет как раз на той улице.

Закрываю справочник. Сердце так и бухает. Погоди, это еще ничего не значит. Не исключено, что там какой-то другой Тревор Стюарт… Впрочем, маловероятно… Итак, скорее всего, это он, но есть шанс, что он женился еще раз, у него новая семья, и воспоминание о том далеком времени мучит его лишь по ночам, да и то не всегда, а в зимнюю стужу, когда кругом полный мрак и само небо оплакивает тех, кто давно от нас ушел.

— Мам! — кричит Робби.

— Что? — виновато поднимаю я голову.

— Это папа, — машет он мобильником. — Отвечать?

Ах да, стоило позвонить Филу, рассказать, что случилось накануне, но мне было не до этого, я копалась в собственном прошлом.

— Дай мне трубку, сынок.

Слезаю с кровати, хватаю телефон, успеваю нажать до того, как сигнал прекратится.

— Фил, привет, это я. — Иду в ванную комнату, закрываю за собой дверь. — Как раз собиралась тебе позвонить.

— Зачем? Что-то случилось?

Рассказываю, что мы обнаружили дома, вернувшись с церемонии награждения, стараюсь сообщать только самое главное.

— Почему не позвонила сразу? — раздраженно спрашивает он.

— Было уже поздно. Больше двенадцати. С детьми все в порядке. Я думала…

— А вдруг этот тип вернется?

— Мы сейчас в гостинице…

— А что Робби говорит по поводу этой надписи? Как объясняет?

— Да никак! При чем здесь Робби? Он в жизни никому не делал вреда, ты по…

— А полиция? Какая у них версия?

— Приезжали криминалисты, сняли отпечатки пальцев, я договорилась встретиться у нас с инспектором О’Рейли до…

— Где-где?..

— Может, хватит перебивать? — взрываюсь я. — Я и так пытаюсь все объяснить!

— Надо было сразу сообщить, я бы тогда не злился! — кричит он в ответ.

— Вот именно, — стараюсь говорить ему в тон. — Если не перестанешь задавать дурацкие вопросы, будто я на скамье подсудимых, толку будет мало.

Он молчит. Сижу на краю ванны и упорно жду, не собираясь открывать рот первой. После развода два взрослых человека превращаются в злобных подростков, которым позарез нужно взять над противником верх. В этой игре победителей нет, а я все равно играю, как последняя дура.

— Ну, прости, не буду больше, — слышен наконец его голос, на этот раз гораздо более спокойный. — Просто меня все это возмущает. Честно говоря, не знаю, что делать.

— Мы все не знаем, что делать.

— И за детей беспокоюсь… Волнуюсь, как бы вы там дров не наломали.

У Фила есть одна удивительная способность: он умеет ловко ввернуть несколько нужных слов о своих чувствах. Я только через несколько лет после свадьбы догадалась, что на самом деле все это показное. Нет, он, конечно, и беспокоится, и волнуется, но за этим кроется нечто другое, в чем он ни за что не признается. Он прекрасно понимает, как убедить собеседника в своей искренности, мастерски это делает, собеседник тает, а он этим пользуется, чтобы получить свое. Фил будет это отрицать, но я-то наблюдала за ним не один год и теперь подозреваю, что он симулирует искренность, чтобы умаслить меня. Сейчас он наверняка о чем-то попросит.

— Послушай… Дети должны быть у меня только завтра, но, может, ты позволишь, я заберу их прямо сейчас? — говорит он. — Свожу куда-нибудь, выпьем чайку. Подышим воздухом в парке. Сегодня, кажется, будет хороший денек.

Ну вот, я так и думала. Просьба. Как на ладони еще один побочный продукт развода: использование детей в качестве поощрения или наказания. Я много раз наблюдала, как этот трюк проделывают мои знакомые или пациенты — запрещают, например, своим бывшим встречаться с детьми, если те в чем-то провинились.

Но я в такие игры не играю.

— Сейчас спрошу у них, — говорю. — Подожди минутку.

Оставляю мобильник в ванной, возвращаюсь в спальню. Фильм заканчивается, подносы с едой похожи на поле битвы. Бенсон лежит, уткнувшись носом в край подноса, и ждет разрешения расправиться с последней корочкой жареного хлебца.

— Папа предлагает сводить вас куда-нибудь выпить чаю и развеяться, покормить уток, выгулять Бенсона.

— Ура! — кричит Робби. — Я так и хотел провести субботу.

— Но мы ведь только что поели, — мрачно отзывается Лорен.

— Сначала погуляйте, — говорю я. — А поедите потом.

— А завтра что, тоже идти к нему? — спрашивает дочь, внимательно разглядывая ногти.

— Не знаю, — отвечаю я, садясь на кровать. — Но он очень хочет вас видеть. Беспокоится о случившемся.

— И Эрика будет с нами? — Лорен находит заусенец и впивается в него зубами.

— Думаю, да, — отвечаю я, беря ее за руку. — А что в этом плохого?

— Когда она рядом, папа всегда какой-то другой. — Лорен выдергивает руку и бросается на подушку. — Становится какой-то странный, сам на себя не похожий, порхает вокруг нее, суетится, будто она ничего сама не может сделать… С тобой он таким не был.

«Это потому, что он любит ее. Хочет все время быть рядом, не может с собой сладить».

Я глубоко вздыхаю:

— Поговорить с ним об этом?

— Он подумает, ты от себя говоришь, ревнуешь, — мотает она головой.

Тут Лорен права, и мне очень не нравится, что по нашей вине ей приходится видеть разлад между родителями.

— Он как-никак твой папа, Лорен, — говорю я и щекочу ей пятку. — Эрика в его сердце, возможно, останется не навсегда, а ты там будешь всегда.

Она отдергивает ногу и недоверчиво улыбается:

— Ты так думаешь?

— Я это знаю. Любовь к детям никогда не проходит, что бы ни случилось.

Она оглядывается на Робби, словно хочет увидеть, что он думает по этому поводу. Он, уставившись на экран, кажется, не слушает, но я вижу, что он сжимает зубы.

— Ну, что сказать папе? Вы согласны? — Я делаю веселое лицо. — Попросите, чтоб повел вас в ресторан, который вам понравился, возле школы.

— Робби! — Лорен трясет его за коленку. — Пойдем?

— Только если вместо завтра, — бесстрастно произносит он. — И только если не будет читать нам нотаций. — Бросает на меня язвительный взгляд. — Особенно теперь, когда сам убедился, что я не врал насчет наркотиков.