Юность Барона. Обретения - Андрей Константинов

«Тьфу, пакость!» — исподлобья блеснул глазами Барон и вполголоса выругался по матери.

Вот они, нюансы существования на полулегальном положении: в иной ситуации он бы этот рубль галичскому птенчику в глотку, под самый кадык затолкал. Но сейчас останавливала просчитываемая на раз-два вероятность загреметь за драку в местную ментовку. Оно, конечно, не впервой, отбрехался бы. Да только греющая карман без малого тысяча рублей в крупных купюрах могла вызвать у мусоров законные вопросы об источнике происхождения.

«И ведь какую песню испоганил, чертила! — снова ругнулся Барон. — Словно нарочно. Все былое отпускное настроение — коту под хвост».

И вновь навеянные теперь уже песней воспоминания встали у него перед глазами.

Все то же озеро. Тот же берег.

Вечерний костер. Пущенный по кругу котелок с травяным настоем.

Спокойная усталость.

И негромкое пение Митяя под аккомпанемент гармошки и на мотив с детства любимой Юркиной «Там вдали, за рекой»:

…И летит над страной этот ветер родной,

И считает он слезы и раны,

Чтоб смогли по ночам отомстить палачам

За позор и за кровь партизаны…

Ленинградская область, апрель 1942 года

…Ночь упала темна, не светила луна,

Лишь у рощи костер разгорался —

Там фашистский обоз полетел под откос

И на собственных минах взорвался…

Неумелое владение трофейным инструментом с лихвой компенсировалось задушевным, до комка в горле, исполнением. Партизаны молча слушали, не решаясь подпевать. Сидящая рядом с Юркой Анфиса украдкой смахивала слезинки.

Возле рощи густой над дорогой большой

Золотистая зорька вставала,

Дождь и ветер утих, а на листьях сухих

Груда мертвых фашистов лежала.[22]

— Хороша песня, да сухое горло дерет!

К костерку подгреб Битюг и беспардонно вклинился меж сидящих. От него ощутимо несло перегаром, и в следующую секунду сделалось понятно отчего: жестом фокусника Битюг вытащил из-за пазухи литровую, примерно на четверть опустошенную бутыль и обвел народ торжествующим взглядом.

— Матерь Божия! — Митяй оборвал мотив и сдул гармошку. — Мы ж ее ночью на привале уконтрапупили?

— А это той родная сестра. Близняшка. Подставляйте тару, пока наливают задаром.

Партизаны охотно потянулись с кружками, и Битюг степенно облагодетельствовал жаждущих. Правда, наливал больше символически — не то экономил, не то жадничал.

— Кот из дому, мыши в пляс, — проворчала Анфиса. — Два часа как командир с комиссаром отбыли, а он уже и сам успел набраться, и других подначивает.

— Бабам слова не давали! — осадил ее Битюг. — Опять же, имею законное право. Давайте, мужики, спрыснем мое представление.

— И чего городит? Какое еще представление?

— В самом деле, помолчи ты уже, Анфиса, — вмешался в перебранку Митяй. — Битюг верно говорит. Я сам слышал, что на него и на Лукина комиссар бумагу составил. На медали. За операцию в Мартыновке.

— К дрыну его хорошему, а не к медали. Представлять.

— Ой и злючая ты баба. И как только с тобой Чапаев уживается?

Реакция на эту, казалось бы невинную, Митяеву фразу последовала незамедлительная: Анфиса схватила половник и огрела гармониста кухонной утварью по лбу. Митяй взвизгнул от неожиданности и едва не расплескал драгоценную влагу.

Остальные, понятное дело, заржали.

Комвзвода Василий Иванович Чабанов, которого иначе как Чапаевым не величали, был партизанским мужем Анфисы. Вернее, это она была его походно-полевой женой. Разумеется, незаконной.

В свое время Анфиса стала первой примкнувшей к отряду женщиной. Это случилось в ноябре 1941-го, когда весь личный состав еще умещался в одной, хотя и не самой маленькой, размером десять на четыре, землянке. Ей, конечно, выделили тогда отдельное место, отгородив занавеской, но… Какое там, к черт у, отдельное, когда к ночи все набивались внутрь, словно сельди в бочку, и лежали вповалку, мало не друг на дружке.

Тяжелее всего пришлось зимой. Дабы не выдать своего месторасположения, огонь в землянке партизаны разводили только по ночам, да и то в основном лишь для приготовления пищи. Неудивительно, что в особо морозные дни люди во время сна частенько покрывались льдом. И понятно, что в таких условиях спрос на единственную «для сугреву» бабу зашкаливал. Впоследствии, вспоминая эти жуткие ночи, Анфиса рассказывала Клавдии, как просыпалась по ночам из-за того, что рефлекторно махала руками, отбиваясь то от одного, то от другого кавалера. В какой-то момент пришло осознание: уж лучше быть при ком-то, нежели оставаться самой при себе, но общей. И Анфиса сделала нелегкий выбор в пользу Чабанова — самого назойливого, но зато одного из самых авторитетных в отряде партизана. В сущности, Василий Иванович был мужиком неплохим. Грубоватым, но в меру заботливым. Правда, уж как-то избыточно до этого дела охочим, что порой доставляло Анфисе массу сугубо физиологических неудобств.

Понятно, ни о какой любви речи не шло — исключительно расчет: мужской инстинкт хотения наложился на женский инстинкт самосохранения. Впрочем, внешне «супруги» казались в меру довольными друг другом. С той лишь разницей, что все это время муторно было на душе у Анфисы. Ох и муторно! Вот потому-то, хотя с момента их схождения и минуло почти четыре месяца, любые колкости и шуточки на предмет связи с «Чапаевым» Анфиса воспринимала болезненно. А то и вовсе, как в случае с Митяем, а незадолго до этого и с Клавдией, агрессивно…

Заметив, что Юрка продолжает сидеть с пустой кружкой, Битюг насмешливо окликнул парня:

— ПионЭр! А ты чего сачкуешь?

— Я не буду.

— Да ты не боись! Мамка далеко — не узнает. Если только Анфиска кляузное письмо не отпишет.

— Я же сказал, что не буду! Или еще раз повторить?

— Да оставь ты его в покое, — поддержал Юрку Митяй. — Не хочет парень, и правильно делает. Успеет еще свою цистерну, на жизнь отпущенную, вылакать.

— Ну что ж, — взялся тостовать Аким. — Раз такое дело, я выступлю. Возражения, отводы?

— Валяй, Аким, жарь.

— Что хочу сказать. По большому счету, Анфиска права: по совокупности хорошего дрына тебе и в самом деле не помешало бы. Но в данном конкретном случае, я имею в виду бой в Мартыновке, все правильно. Геройски себя проявил, что и говорить. Потому — твое здоровье. И чтоб не последняя: и медаль, и чарка.

Аким, а следом остальные выпили.