Что скрывают красные маки - Виктория Платова

— Буду во втором.

— А теперь представь. В классе узнают, что я — твой друг. Да тебя все на руках носить будут. Если, конечно, не помрут от черной зависти. Любой бы мечтал оказаться на твоем месте. Скажешь, нет?

— Я думал, ты хороший. Самый лучший.

— Так и есть, Генк… Сережа. Так и есть!

— Нет. Папа говорит — тот, кто врет, не может быть хорошим человеком. И дела с ним иметь нельзя.

— Угу. И когда же я успел тебе соврать?

— Ты соврал про ремень.

— Дался тебе этот хренов ремень! Не соврал я. Просто забыл. Забыл надеть его с утра.

— Соврал.

— Вот проклятье! А больше папа тебе ничего не говорил? Например, что иногда имеет смысл засунуть в жопу свою принципиальность? Целее будешь.

— Нет. Не говорил.

— Ладно, прости. Не по теме на тебя наехал. Что это у тебя в сумке? Можно посмотреть?.. Ого! Альбом.

— Там птицы.

— Красиво. А кто рисовал?

— Я.

— Да ты талантище! Здорово получилось. Прямо с натуры рисовал?

— Не всех.

— Ага. Вот эта — точно у нас не водится.

— Красноголовый манакин. Он живет в Латинской Америке.

— И откуда ты про него узнал?

— Он есть на марках. Мы с папой собираем марки. Марка с манакином была из Эквадора.

— Слушай, у меня тоже где-то завалялись марки. Зэканские, прямиком из Штатов. Машины, мотики и даже пара космических шаттлов найдется. Могу подарить.

— Мы с папой не собираем машины. Только птиц. Папа говорит — никогда нельзя распыляться. С людьми, которые распыляются, дела иметь нельзя.

— Ну, это папа говорит. А сам как думаешь?

— Как папа.

— И космические шаттлы не нравятся? Не впирают? И мотоцикл «Харлей-Дэвидсон»?

— Нет.

— Я понял. Тупоголовый… в смысле — красноголовый манакин рулит. Но рисуешь ты и впрямь здорово. Упс… Так это альбом для меня!

— Нет.

— Погоди, здесь же написано. Мне от Сережи Висько. На память о съемках фильма «Прощайте, каникулы». «Съемки» пишутся через твердый знак, а не через мягкий. И с запятыми у тебя атас. А вообще… Офигеть! Погоди, дай угадаю. Хотел его подарить перед отъездом? Чего молчишь?

— Валя хорошая, да?

— Что?

— Валя хорошая. Она добрая.

— Какая Валя?

— Она мне марку подарила.

— Черт.

— Позови ее, пожалуйста.

— Я не могу ее позвать.

— Почему?

— Я не знаю… где она.

— Она была с тобой.

— Не была она со мной!

— Она была с тобой.

— Ну, хорошо. Она была со мной. Мы репетировали сцену. Я говорил тебе, помнишь? А потом… она ушла. Вернулась в лагерь, наверное.

— Нет.

— Давай вместе туда отправимся, и ты сам убедишься, что твоя Валя уже там.

— Хорошо.

— А пока идем, поговорим о птицах. О красноголовой фигне… Из Латинской Америки. Из Эквадора.

— Манакин. Его зовут манакин.

— Черт, черт… Черт… Как же глупо. Черт…

AU DESSOUS DU VOLKAN. 3:34

Без даты

Мама, Фабрис и красноголовка

…Их больше нет. И некому стоять в дверном проеме, за которым чернота.

Чем больше я думаю о них, тем больше думаю о дверном проеме. О черноте. В какой-то момент мысль о ней становится основной. А сама чернота — реальной, но не пугающей. Потому что ничего страшного в ней нет: ни на первый взгляд, ни на второй. Такими черными иногда бывают птичьи крылья. Масляная краска, выдавленная из тюбика (она так и называется — «марс черный»). Сажа — жирная и вязкая на ощупь.

Вязкая — вот оно что. Слово найдено.

Основная характеристика черноты за дверным проемом — вязкость. Среда, уж слишком недружелюбная для кого угодно. Ночные демоны и герои детских кошмаров — не исключение. Им совершенно негде развернуться, они связаны по рукам и ногам, стреножены. Так же слепы, как и те, за кем обычно охотятся. Никаких лабиринтов, никаких тоннелей, ведущих к центру Земли (или в ад, если вдруг проскочишь нужный поворот). Насекомых с жесткими крыльями или ползучих гадов тоже не наблюдается; и запахов — они противопоказаны черноте. Чернота не пугает, но и не успокаивает. Просто существует — отдельной галактикой, Магеллановыми Облаками.

Мне нравятся оба — Большое Магелланово и Малое. В них всегда что-то происходит. Как происходит в любом другом скоплении звезд, будь то Головастик, Колесо Телеги или Спящая Красавица[1]. Не то чтобы я так уж близко был знаком с ними, но точно знаю о них больше, чем любой из живущих на Земле. За исключением особой касты небожителей, кто сталкивается со звездами в силу профессии. Астронавты и космонавты, радиоастрономы и астрофизики и те, кто обслуживает телескопы. И прочее оборудование.

Как мой отец.

Всю свою жизнь он проработал на Майданаке — высокогорной обсерватории неподалеку от Шахрисабза. Вернее, всю мою жизнь. Ведь первое, что я помню: старенький автобус «ЛиАЗ», который везет нас с мамой в горы, к отцу. Мама — красивая, в зеленом платье с красными розами, на шее — легкий газовый платок. Мама улыбается, а иногда — застенчиво смеется, прикрывая ладонью рот. Все дело в пассажирах: они мужчины, ученые, очень вежливые, знающие толк в комплиментах. А их шутки вертятся в основном вокруг астрономии.

Я их не понимаю. Мне — лет семь. Или восемь, или около того.

Мама крепко прижимает меня к себе свободной рукой, в окно автобуса светит солнце. Совсем скоро я узнаю, что солнце — это звезда. Самая обычная, каких миллиарды во Вселенной. Тысячу-другую можно найти на фотографиях: они сложены в папках, которые хранятся в ящиках письменного стола. За этим столом я обычно делаю уроки, то и дело отвлекаясь на стук футбольного мяча за окном. Шахрисабзские мальчишки любят погонять в футбол, как и любые другие мальчишки в любом другом городе. В любой другой стране.

Я не люблю футбол. Звезды нравятся мне намного больше. Я разглядываю их часами, перебирая фотографии, прикладывая их одну к другой. Черный глаз к Южной вертушке, Сигару к Серебряной монете, ESO 137–001 к М-82; Большое Магелланово Облако — к Малому. Получаются звездные поля, целые парсеки звездных полей, настоящие прерии. Я гуляю по ним, воображая себя Оцеолой — вождем семинолов и астронавтом Нилом Армстронгом одновременно.