Мертвое зерно - Игорь Иванович Томин

битком набит, надо за час приходить, чтоб место забить. А ты пойдёшь?..

– Да, конечно, девушка, – спокойно ответила Валя. – Прямо сейчас встанет и пойдёт.

– Ну да, чего я спрашиваю… – рассмеялась Таня, махнула рукой и бесцеремонно принялась поправлять Илье подушку. Вале пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть возмущение на лице. Она придвинула стул чуть ближе к койке, не выпуская руку Ильи.

– Вы из медперсонала? – спросила она ровно.

– Я из бодрящих, – улыбнулась Таня. – На белый халат не тяну, но подушку поправить могу. Илья, вот так удобнее?

Илья кивнул. Он улыбался. Поведение двух девушек его веселило.

– Ловко у вас получается хозяйничать, – сказала Валя. – Но у пациента перевязки на спине и голове. Резких движений не надо.

– Никаких резких. Только аккуратно, – Таня двумя пальцами подтянула наволочку, а затем погладила ладонью край подушки. – Всё, как завклубом хромой Боря учил: сперва человек, потом афиша. Илья, сок будешь? Морковный. Гадость страшная, но полезный.

– Буду позже, – отозвался он, посмотрев на Валю. – Не ругайтесь.

– Мы обсуждаем регламент, – сказала Валя. – Время посещения ограничено.

– Видела табличку. – Таня достала из сумки чистый платочек, протёрла нож, который выудила из пакета, и начала чистить яблоко. – Но десять минут – это смотря как считать. Если сердце радуется, минуты удваиваются. Мы с Любкой так решили ещё на танцах. Кстати, Любка просила передать: новый кинщик не пьёт на смене, что редкость. Значит, плёнка не порвётся, и мы будем смеяться без пауз.

Валя взяла карточку с тумбочки, пробежала глазами строки и положила обратно.

– Ему нельзя яблоки, – придумала она. – И разговоры на повышенных тонах тоже не приветствуются.

– Я же тихо. – Таня подала Илье ломтик. – Это, считай, и не яблоко вовсе. Это Адамов плод. Кисленький. Полезно для бодрости духа.

– Таня, – сказал Илья, – познакомься. Это Валя из Москвы. Мой коллега по работе.

– Коллега, – фыркнула Валя, потупив взгляд.

– Очень приятно, – кивнула Таня так, будто она принимала гостей. – У вас взгляд строгий. Это хорошо. Строгий взгляд у постели больного – почти как шприц, сразу все ведут себя прилично.

– У постели должен быть порядок, – ответила Валя. – А вы всегда так тараторите без умолку?

– Почти, – легко парировала Таня. – Общение отвлекает больного от грустных мыслей и рисует ясные перспективы. О том, что Илья поправится. И что через неделю мы его затащим в клуб. На комедию. Хромой Боря всё устроит. Он как узнает, что герой возвращается, так афишу сдвинет и место забронирует.

– Господи, какой клуб? – Валя закатила глаза. – Ему покой нужен.

– Ему нужны люди, – возразила Таня. – Такие, что не ноют, не нагоняют тоску. И яблоки приносят. И шутят к месту. И подушку поправляют ровно. Я ж не по голове пришла стучать, я по делу.

Илья тихо засмеялся, но тотчас замолчал и скривился от боли.

Валя растерялась. Слова упруго отскакивали от Тани, как теннисный мячик от стены. Ничего лучшего она не придумала, как попытаться вернуть разговор на тему работы.

– Илья, – сказала она, стараясь не замечать Таню, – осколок я заберу. Посмотрю срез под микроскопом.

– Забирайте, – великодушно согласилась Таня, – осколок былого счастья. А мы пока тут с яблоками разберёмся.

– Таня, – Валя посмотрела ей прямо в глаза, – вы ведёте себя нагло. И вы здесь уже задержались.

– Я буду здесь ровно столько, сколько нужно, – ничуть не смутившись, ответила Таня. – Да не переживайте вы так, не заберу я ваше место у изголовья. Оно у каждого своё.

Молчание продержалось секунд десять. Или больше. Валя протянула руку и поправила Илье чёлку, упавшую на лоб.

– Победила молодость, – сказала она и встала. – Илья, я зайду позже.

Она кивнула Тане и вышла из палаты.

Глава 35. Голубой мяч

Максим сидел на брёвнах у колонки в тени тополя. Курил и считал факты. Они лежали в голове, как разобранный до винтика будильник. Шестерёнки на ладони, пружина отдельно, а хода нет. По двум эпизодам убийств набралось много чего. А странный случай с Ильёй добавил ещё вопросов.

На складе номер один официально – ремонт. Под коньком балка гнилая, стропила тоже. Плотник из Ухово поставил временные подпорки да повесил объявление на двери. К вечеру началась гроза. По словам Борщёва, Илья нечаянно или сознательно выбил одну подпорку. Коньковая балка провисла ещё сильнее. Под тяжестью воды и ветра приличный кусок отломался и полетел вниз, увлекая за собой часть стропил и шифера. Илья оказался именно в том месте и в тот момент. Тяжёлое бревно упало ему на спину, задело голову. Когда он пришёл в себя, дверь была уже заперта. Вроде всё логично. И всё равно Туманскому как-то не по себе.

Он затушил окурок о край бревна. Картина не складывалась. Детали есть, механизма нет. Илья выбыл, надо бы навестить его вечером. Сельская больница недалеко, по дороге на Ухово, у края дубовой рощи.

Деревня притихала к вечеру. Жара спала. Пыль на улице лежала ровным слоем, как скатерть. У колонки пацаны обливались водой, где-то в глубине дворов кудахтали куры и похрюкивал поросёнок. Создавалось ощущение ровной и спокойной эйфории, что здесь всем хватает места, времени и счастья. Если бы только не двойное убийство…

По тропинке к своему двору брёл Петька-Медведь. Шёл мелкими шагами, голову держал низко. У калитки оглянулся в обе стороны и скрылся в избе. Максим уже поднялся, чтобы уйти, но Медведь снова появился на крыльце. Прислонил к берёзе лестницу, полез. Наверху расправлял что-то невидимое, вытягивал тонкую проволоку от ветки к ветке, закрепил, проверил натяжение. Слез и снова ушёл в дом.

Максим подумал, что его служебная собачья тяга к охоте снова даёт о себе знать. Если человек делает что-то нестандартное и непонятное – надо понять. Иначе сна не будет.

Калитка поддалась тихо. На крыльцо Туманский поднялся медленно. Дверь приоткрыл сначала на ширину ладони, выждал паузу, потом ещё чуть-чуть. Изнутри доносился ровный низкий голос, будто в комнате репетировал диктор.

– Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию. Повторяю. Свободные радиолюбители, я – Голубой Мяч. Передаю информацию: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать. Повторяю: восемьдесят восемь. Восемь. Сто двенадцать…

Максим остановился в проёме двери. В убогой комнате – стол, на нём большой ламповый приёмник без передней стенки, все потроха наружу, лампы светятся красными глазками. От приёмника тянутся провода к катушке, дальше – керамический изолятор, провода к батарейкам, куски феррита, и на клубке проводов, как ёлочные игрушки, висят транзисторы, сопротивления… Над всей этой запылённой радиотехникой склонился Медведь. В руке серый микрофон от магнитофона. Он держал его близко ко рту,