Самый жестокий месяц - Луиз Пенни

– Но вы много лет ее не видели.

– Это верно, – признала Хейзел.

– Почему мадам Фавро переехала сюда?

– Брак у нее сложился неудачно. Мы жили каждая своей жизнью, но вот решили жить вместе. Она в то время была в Монреале.

– Было трудно найти для нее место?

– Вы весьма дипломатично выражаетесь, старший инспектор. – Хейзел улыбнулась, и он понял, что она ему нравится. – Если бы она привезла с собой зубную щетку, у нас случилась бы катастрофа. К счастью, она ничего не привезла, кроме себя. И этого было достаточно.

Вот оно что. Просто, без принуждения, приватно. Любовь.

Хейзел закрыла глаза и снова улыбнулась, потом брови ее соединились.

В комнате вдруг повисло ощущение боли. Гамашу захотелось взять сцепленные пальцы Хейзел в свои. Любой другой старший офицер Квебекской полиции счел бы это не только слабостью, но и глупостью. Но Гамаш знал, что только такими способами и можно найти убийцу. Он слушал, что ему говорят, делал записи, собирал свидетельства, как и все его коллеги. Но он делал и кое-что еще.

Он собирал чувства. Собирал эмоции. Потому что убийство – дело глубоко человеческое. Его интересовало не то, что делали люди, а то, что они чувствовали, потому что именно в чувствах и кроется первопричина преступления. Некоторые чувства, прежде человеческие и естественные, вырождаются. Вырастают до невероятных размеров. Становятся горькими и мучительными, пожирают своего носителя. Человек практически перестает существовать.

Эмоция годами вызревает до этого состояния. Годы осторожного вынашивания, кормления, оправдания, забот, и наконец мы хороним ее. Живьем.

Но потом, в один не самый прекрасный день, что-то прорывается наружу, и оно ужасно.

И у него одна-единственная цель. Убить.

Арман Гамаш находил убийц, идя по следам дурнопахнущих эмоций.

Бовуар, сидевший рядом с ним, заерзал на диване. Не потому, подумал Гамаш, что он такой нетерпеливый. Пока еще нет. А потому, что диван словно вдруг зажил собственной жизнью и ощетинился тонкими иголочками.

Хейзел открыла глаза, посмотрела на Гамаша и слабо улыбнулась, видимо благодарная за то, что он не мешал ей.

Сверху до них донесся стук.

– Это моя дочь Софи. Приехала из университета.

– Кажется, вчера вечером она присутствовала на спиритическом сеансе, – сказал Гамаш.

– Это было глупо, глупо! – Хейзел ударила кулаком по подлокотнику кресла. – Я как чувствовала.

– Тогда почему же пошли?

– В первый раз я и сама не ходила, и Мадлен пыталась отговорить…

– В первый раз? – Бовуар выпрямился и почти забыл, что миллион маленьких иголочек впиваются ему в задницу.

– Да. А вы разве не знали?

Гамаша всегда удивляло и немного тревожило, что люди думают, будто полиция должна знать все и сразу.

– Расскажите нам об этом, пожалуйста.

– Был еще один сеанс в пятницу вечером. В Страстную пятницу. В бистро.

– И мадам Фавро на нем присутствовала?

– Вместе с кучей других людей. Ничего особенного не произошло, поэтому они решили попробовать еще раз. Теперь в том месте.

Гамаш спросил себя, намеренно ли Хейзел Смит не назвала старый дом Хадли, на манер актеров, которые называют «Макбета» «шотландской пьесой».

– А часто в Трех Соснах бывают спиритические сеансы? – спросил Гамаш.

– Это первый, насколько мне известно.

– Так почему два в один уик-энд?

– Это была вина той женщины.

Когда она сказала это, ее маска стала спадать, и Гамаш увидел то, что скрывалось под ней. Не печаль. Не утрата.

Гнев.

– Какой женщины, мадам? – спросил Гамаш, хотя и знал ответ.

Иголки все глубже и глубже вонзались в задницу Бовуара.

– Почему вы здесь? – спросила Хейзел. – Разве Мадлен убили?

– О ком вы говорите? О какой женщине? – твердым голосом повторил Гамаш.

– Об этой колдунье. О Жанне Шове.

«Все дороги ведут к ней, – подумал Гамаш. – Но где она?»

Арман Гамаш открыл дверь в спальню Мадлен Фавро. Он знал, что ближе уже никогда не сможет подойти к этой женщине.

– Так Мадлен убили?

Эти слова догнали их еще раз наверху, у самой двери в спальню.

– Вы, вероятно, Софи, – сказал Бовуар, подходя к молодой женщине, которая и задала этот вопрос.

Волосы у нее были влажны после недавно принятого душа. Даже с расстояния в несколько шагов он ощутил запах свежего фруктового шампуня.

– И как вы только догадались?

Она широко улыбнулась, наклонила голову и протянула руку. Софи Смит была стройной девушкой, одетой в белый махровый халат. «Интересно, – подумал Бовуар, – знает ли эта молодая женщина, какое впечатление она производит?»

Он улыбнулся ей в ответ и решил, что, вероятно, она знает.

– Вы спрашивали об убийстве. – Бовуар напустил на себя задумчивый вид, словно серьезно рассматривал ее вопрос. – У вас много опасных мыслей?

Она рассмеялась, словно он сказал нечто крамольное и умное, и игриво толкнула его.

Гамаш проскользнул в комнату Мадлен, оставив Жана Ги Бовуара опробовать свое сомнительное обаяние.

В комнате слегка пахло парфюмерией, точнее, туалетной водой. Чем-то легким и изысканным. Здесь не было того сильного, головокружительного аромата молодых женщин, который Гамаш ощутил в коридоре.

Он внимательно осмотрел комнату. Она была маленькая и светлая даже при бледном солнце. На окне висели тонкие белые занавески, назначение которых состояло в том, чтобы отбрасывать легкую тень, а не преграждать дорогу свету. Комната была выкрашена свежей белой краской, а кровать застлана белым стеганым покрывалом. Кровать была двуспальная – Гамаш сомневался, что сюда можно втиснуть кровать бóльших размеров, – и медная. Это была хорошая антикварная вещь, и Гамаш не удержался, провел большой рукой по холодному металлу. На прикроватных тумбочках стояли лампы, на одной лежала стопка журналов и книг, на другой стоял будильник. Цифры показывали 16:19. Гамаш вытащил из кармана носовой платок и нажал кнопку будильника – циферблат замигал на семи часах утра.

В стенном шкафу висели платья, юбки и блузы. Большинство двенадцатого размера, один предмет – десятого. В верхнем ящике желтоватого соснового комода хранилось нижнее белье, чистое, но не сложенное. Тут же были бюстгальтеры и носки. В других ящиках лежали свитера и несколько футболок; было ясно, что Мадлен еще не перешла с зимней одежды на летнюю. И теперь уже не перейдет.