Храмы веселья - Кейт Аткинсон

жизнь, – добавила она, будто Фреда могла не знать, что это такое. – Удивительно, что тебя не привлекла шляпная мастерская. Я думала, это довольно творческое занятие. Может, моя подруга Гвен устроит тебя в библиотеку.

– В библиотеку? – эхом откликнулась Фреда, не в силах скрыть ужас в голосе. Библиотека – самое смертельно-тоскливое место на свете.

– Да, в библиотеку, расставлять книжки на полках или что-нибудь в этом роде.

– Я не очень-то люблю читать, – сказала Фреда.

– Чтобы поставить книгу на полку, необязательно быть книгочеем, – укоризненно сказала Сисси. – Надеюсь, ты умеешь читать?

– Да, конечно. – Какая наглость! Фреда, между прочим, осилила всю книгу греческих мифов, от корки до корки.

Близнецы начали швырять друг в друга деревянными кубиками. Один угодил Бобби по голове, и тот разразился воплем, пронзительным потусторонним звуком, который можно было бы использовать как оружие на войне. Враг сдался бы немедленно. Сисси лишь рассмеялась и, подхватив Бобби, сказала: «Нечестивым же нет покоя» – люди вроде нее всегда что-нибудь такое говорят. И поговорка-то была глупая, по мнению Фреды. Покой нечестивых как раз ничто не нарушает, они живут себе – не тужат, праздно попивая херес, выдержанный в дереве, да поедая эклеры и глазированные булочки.

– Пойдем, – сказала сестра, – поможешь мне забрать Барбару из школы.

Племя бедуинов, готовясь пересечь пустыню с караваном верблюдов, наверное, собиралось менее тщательно, чем Сисси со своим выводком.

– Знаешь что, – сказала Фреда посреди этих нескончаемых сборов, – мне пора домой, мама будет волноваться, где я пропадаю.

– Да неужели? – скептически отозвалась Сисси. Помявшись, она добавила (без особой убежденности, как решила Фреда): – Слушай, если ты и правда хочешь у нас пожить, наверное, ты сможешь разместиться в одной комнате с Бобби.

Король-рыбак

Как ни странно, за все годы службы в полиции Фробишеру ни разу не довелось побывать в Дыре Мертвеца – так называли морг под Тауэрским мостом. Из-за течений на этом отрезке Темзы плывущие по реке трупы цеплялись за опоры моста, и их вылавливали баграми и временно хранили в Дыре Мертвеца. Некоторые выловленные утопленники погибли случайно, обычно по пьяни, иногда это были жертвы убийств, но многие – самоубийцы. Фробишеру доводилось иметь дело с неудачливыми самоубийцами – его жена относилась к их числу.

Сегодня река была вялой и коричневой, с нескончаемой флотилией барж и лодок – торговая артерия города. Никакой сирени. Ни аромата цветущих лип или свежескошенного сена – лишь зловоние смрадного мегаполиса. Фробишер чувствовал, как его душа съеживается.

Морг оказался на редкость безрадостным местом, пропитанным нездоровыми речными испарениями. Каменные ступени вели от Темзы к маленькой бетонной площадке, на которую втаскивали тела. Открытый тоннель за платформой, куда их потом переносили, отзывался влажным унылым эхом, блестящий белый кафель напоминал обстановку мужского туалета и был начисто лишен всякого сочувствия. Дверца в стене вела вниз, внутрь опоры моста, в сырой вонючий закуток, где мертвецов хранили до отправки дальше. Мало того что ты умер, так еще и угодить сюда… Фробишер содрогнулся.

Но девушки, утонувшей или какой другой, тут не оказалось. Служитель, которого пришлось вытаскивать из какой-то норы, где он отсиживался в отсутствие клиентов, сообщил:

– Ее увезли в Саутворк.

* * *

Фробишер пересек реку по Тауэрскому мосту в потоке понурой толпы. Он ощущал ауру страдания, которая, словно миазмы, исходила от людей. Война их доконала – а может, то была его собственная внутренняя мрачность. Порой ему казалось, что многовековая история Лондона физически давит на макушку. Его тянуло в открытые поля и светлые леса юности. Он вырос среди лошадей. Его дядя был местным кузнецом, а отец – пахарем. Недавно Фробишер поймал себя на мысли о том, какой была бы его жизнь, пойди он по стопам отца, – брел бы молча по борозде за тяжеловозами, выдыхающими пар в морозный воздух. Вместо этого ему дали образование – стипендию в гимназии в городке по соседству. И каждый день, в любую погоду ему приходилось топать пять миль туда и столько же обратно.

Теперь он с радостью сменил бы книги на звон упряжи могучих саффолков и туман, встающий над землей ранним утром. С этим пора завязывать. Он тонет в ностальгии. Его пугало, что в последнее время он постоянно ударяется в мрачные раздумья. Они были почти как приступы болезни.

– Старший инспектор?

– Да.

* * *

В саутворкском морге трупов хватало, но юных утопленниц не нашлось. В отличие от Дыры Мертвеца, здесь Фробишер не раз побывал за годы службы. Морг располагался на месте старой тюрьмы Маршалси, знакомой Диккенсу.

– Крошка Доррит, – сказал Фробишер служителю морга, на что тот ответил без тени юмора:

– Таких тут нет, начальник.

Фробишер вздохнул.

Ни Эми Доррит. Ни какой бы то ни было девушки-утопленницы.

– Загляните на Сноу-Хилл, – без особого энтузиазма посоветовал служитель. И еще неуверенней: – Или в Кью.

Инспектор двинулся дальше. Как ни претило ему сидеть в конторе – прикован к столу, как Прометей к скале, и его печень клюют бюрократы, – это бессмысленное шатание отнимало время. Вот бы кто-нибудь – ну хоть тот же Бэрд – изобрел переносной телефон. Куда полезней телевизора.

На Сноу-Хилл утопленницы тоже не оказалось. Ее нигде не было. Конец пути совпал с началом – она обнаружилась в маленьком морге полицейского участка на Боу-стрит.

Обратный проход вдоль набережной навел на инспектора тоску. Он не мог отделаться от странного предчувствия, что пропавшие девушки Гвендолен Келлинг – предвестницы чего-то. В лондонском воздухе веяло злом.

* * *

Фробишер внимательно осмотрел девушку, лежавшую на мраморном столе. Тощая малышка, навеки застрявшая в юности, она уже не станет старше: ее жизнь затушили, подобно огоньку свечи. Нагая и беззащитная, как в день появления на свет. Каштановые волосы, еще влажные. Маленькие грудки, как формочки для кексов, вуаль веснушек на теле, не смытая речной водой. Могли бы и прикрыть ее чем-нибудь, – Фробишер поморщился от такого неуважения к мертвым. Осторожно приподнял веко. Сколь бы безжизненным ни казался труп, Фробишер вечно опасался, что покойник внезапно дернется, если его потрогать. На Фробишера уставился мутный карий глаз. Точно мертва.

Одежду с нее сняли и аккуратно сложили у ног. Платье, белье и одна туфля, серебристая. Из тех, в каких девушки ходят танцевать. Платье легкомысленное, блестящее, будто она возвращалась с вечеринки, но это мало что значило: весь Лондон – одна нескончаемая вечеринка. Следы помады на губах говорили, что в реке девушка пробыла недолго. Учитывая фазу прилива, вряд ли она уплыла далеко от того места, где попала в воду. Документов,