Современный российский детектив - Анна Майская

распирала грудь. Да, Елена жаждала победы, но кто теперь оценит ее триумф? Для кого, вообще, Елена старалась? Не для этих же двух придурков, что жались рядом?

Вокруг кровати растеклась кровь; лужа еще не застыла. Подойти, не испачкав тапки, было трудно. Зрители и не спешили подходить — стояли, ждали неизвестно чего.

— За что она меня так ненавидела? Всю жизнь… всю жизнь… За что?

— Может, она не твоя настоящая мать? — предположил Балакирев. — Отец-то ведь твой — тоже неизвестно кто.

— Теперь известно.

— Упс… Кто?

— Проехали.

— Короче, если она тебя удочерила?

— Ну да. Еще скажи, я подкидыш или детдомовка… нет, не понимаю… зачем она так со мной?

— Делать-то что будем? — тихонько вклинился Стрептоцид.

Елена прерывисто вздохнула.

— Материал испорчен, — сказала она. — Отнесем вниз. На Нулевой этаж.

— Я могу один, — обрадовался Балакирев. Даже примерился, как бы взять тело поудобнее.

— Не трожь! — взвизгнула Елена. — Не притрагивайся!

Он растерялся.

— А чего такого?

— Чегочка с хвостиком. Только не ты.

— Почему это?

— Потому. Сам знаешь.

— Чего знаю?

— Как ты к ней относился.

— А сама-то? Как относилась?

Она поджала губы.

— Не твое дело. Пусть мне, вон, Стрептоцид поможет.

— Как хочешь. Нашла, бля, крайнего.

— Когда тащить? — уточнил студент.

— Не знаю… Не сейчас… Не могу сейчас.

Ночь закончилась. В окна вползало утро нового дня.

80.

Разбудил меня резкий звук.

Это звонок, понял я, одним махом возвращаясь в реальность. Дождался…

И в тот же миг ужаснулся: не готов! Заспал-таки, заснул, потерял самоконтроль… Перекатился на живот, встал на четвереньки, лихорадочно озираясь в поисках оружия. Ампутационный нож — по-прежнему был в моей руке. Надо же, не выпустил. Не позволил кошмару ослабить мои рефлексы… Я пристроился возле «форточки», заранее просчитывая бросок, просматривая различные варианты действий.

Сколько их там, деток: двое, трое? Есть ли девчонка, прихватил ли кто-нибудь пистолет?

Прорвусь.

Нож я сунул за резинку штанов-бриджей: резинка тугая, удержит.

Готов.

С этого места был виден лежащий в зале Крамской, верхняя его часть. Борода больше похожа на сосульку, на бурый такой сталактит. С виду — нормальный свеженький мертвец: никакой вам трупной зелени, никакого запаха, да и кровь, похоже, еще не до конца затвердела. Так что спал я, видимо, совсем недолго… черт, ну и пакость привиделась! Подсознательные страхи, диагностировал бы какой-нибудь лысеющий мозговед. Не умею я спать без Фрейда. Хотя, кто умеет?

А если б и вправду заперли меня в этом подвале — с закромами, полными человечины? Скажем, на две-три недели. Справился бы я с голодом или не выдержал бы, как оно и случилось во сне? Только честно…

Ой, да хватит с меня фрейдовщинки! «Честно». Если ответ известен, к чему вопрос? Вот убежденный вегетарианец — тот соврал бы, а я лучше промолчу.

Тем более, снаружи сняли навесной замок и уже лязгали задвижкой…

— Принимай, дедуля, — послышался деловитый голос Елены. — Сначала мешки.

Две руки подволокли к открывшейся дверце пластиковый пакет, заполненный…кх-кх… мусором. Я схватил одну из протянувшихся в моем направлении конечностей и дернул на себя, заставляя человека нагнуться; мгновенно перехватил руку за плечо и оказался с ним лицом к лицу.

Это был Стрептоцид. Ойкнул, глядя на меня выпученными глазами. Я взял его за шею, и тогда он, паникуя, сдал назад, тщась распрямиться. Двумя отчаянными рывками он выволок меня наружу. Захрипел, попытался закричать, и стало ясно, что как только я разожму хватку, дом содрогнется от обезьяньего вопля… Маленький, щуплый гиббон. Свернуть ему шею — в полсекунды…

Нет! Я больше не хотел убивать.

Отпустив его на миг, выхватил нож и ткнул — в грудь. Справа и несильно. Лезвие, с хрустом пробив ребра, вошло сантиметра на три. Стрептоцид успел лишь коротко хрюкнуть, и вот уже опускался на ступеньки, держась за стеночку.

Здесь же была Елена — и тем список врагов исчерпывался. Не с кем оказалось воевать! Поспешно вынув из-под футболки «ИЖ-71», она неловкими движениями снимала дуру с предохранителя, передергивала затвор…

Я упер нож ей в живот.

— Брось на пол. Зарежу на раз.

Пистолет вывалился из ее рук.

— Вы, оба! — сказал я им. — Чтоб тихо было! Пикните — кончу!

Стрептоцид молчал, дыша со свистом. Пневмоторакс, пробил-таки я ему легкое. Зато выбор у него теперь небольшой: либо крикнуть разок и сдохнуть, либо просто дышать, надеясь на что-нибудь хорошее… Ничего, если повезет, выживет.

Елена тоже молчала, и это мне не нравилось. Сказал ей — отдельно:

— Что-то непонятно, дочурка? Хочешь, чтобы я тебе кесарево сечение сделал?

Провел концом лезвия — коротко и почти без нажима. Футболка в месте пореза быстро покраснела, зато девчонка, наоборот, побледнела.

Взаимопонимание было достигнуто. Я коротко огляделся. Мы находились в самом низу лестницы; перед входом в подвал была площадочка, на которой мы и разыграли сию сцену. Первый этаж — на полпролета выше, туда уходили ступеньки. Решетка, преграждавшая спуск в подвал, была распахнута. Горела 40-ваттная лампочка. Два мешка с человечьей требухой были опрокинуты на бок, от мешков изрядно попахивало. Вряд ли Крамской обрадовался бы такому лакомству… Здесь же лежали носилки с очередным трупом — очевидно, детишки спустили вместе с мусором. Я всмотрелся, не веря глазам…

Эвглена!

Ее трудно было узнать: быть покойницей этой женщине явно не шло. Как странно… Хоть бы что во мне шевельнулось, все-таки столько дерьма нас связывало, столько незримых нитей, одна из которых любовь, будь она неладна!.. Пустота. Закончились девять месяцев бреда, именуемые браком, вот и все чувства. Покойся с миром, тварь моя ненаглядная.

Однако забавно: пускать мамашу на «игрушки» дочь не захотела.

— А что с дедом? — спросила Елена.

— С дедом-людоедом? Что ему и положено, жарится на противне.

— Как — жарится?! — она откровенно испугалась. — НА ПРОТИВНЕ?!

Похоже, вообразила себе что-то этакое, от чего вдруг ее холодный пот прошиб. А мне смешно стало: еле сдержался.

— На том же самом противне, на который и твоя мать попала. Думаю, они там с Крамским рядышком лежат, корочкой покрываются. Грехи — вместо панировочных сухарей. И мы с тобой когда-нибудь туда ляжем, не переживай.

Я острил, но ей почему-то не стало веселей. Да и мое веселье было нервное, опасное, истеричное. Свобода была так близка…

— У кого второй ствол? — спросил я у нее.

— У Вадима, — послушно ответила Елена, косясь на нож.

— Где Вадим?

— В студии наверху.

— В доме еще есть оружие?

— У матери в сейфе.

— В прихожей кто-нибудь дежурит?

— Какой-то друг Вадима.

— Один, что ли?

— Один.

— Какое у него оружие?

— Никакого.

— Почему?

— Зачем, он же не охранник, просто клиентов встречает.