Темные тайны - Гиллиан Флинн

Мы тогда три дня не мылись, потому что рыбина жила в ванне, — Раннер, видите ли, устал и не мог ее убить. Наверное, моя лень — от него.

— Понятия не имею, где он может находиться. Для меня это всегда было загадкой. По последним из доходивших до меня слухов, он сейчас где-то в Арканзасе. Но это слухи годичной давности. В лучшем случае.

— Хорошо бы все-таки его найти. Некоторые абсолютно точно хотят, чтобы вы с ним поговорили. Я, правда, не считаю, что убийца — Раннер, — сказал Лайл. — Хотя, учитывая его долги и гадости, которые он делал, у него-то была прямая выгода пойти на убийство.

— А еще он псих.

— Без обид, — слегка улыбнулся Лайл (улыбка, надо сказать, у него была милая), — но я уверен, у него бы духу не хватило такое сотворить.

— Я не обижаюсь. В таком случае какова ваша версия?

— Я пока не готов ее озвучить. — Он похлопал по стопке папок возле себя. — Сначала дам вам ознакомиться с фактами, имеющими отношение к делу.

— Да помилуйте же! — сказала я и тут же поняла, что это мамино слово, — я точно так же сложила губы, произнося «п». Как она когда-то говорила: «Помилуйте же! Куда запропастились мои ключи!» — Помилуйте! Но если Бен не виновен, почему он не пытается выйти из тюрьмы?

В моем голосе зазвенели высокие требовательные нотки обиженного ребенка: почему, ну почему меня лишили сладкого? Я вдруг поняла, что где-то в глубине души надеюсь, что Бен невиновен, что мне его вернут — Бена, каким я его знала до того, как начала бояться. Я попробовала представить его на свободе: вот он решительно поднимается к моему дому, руки в карманах (еще одно воспоминание, которое вдруг всплыло, как только я позволила себе снова начать думать: вечно сконфуженный Бен с руками, засунутыми глубоко в карманы). Бен сидит у меня за обеденным столом, если бы у меня таковой имелся, счастливый, простивший: не переживай, ничего страшного не произошло! Если, конечно, он невиновен.

«Ах, если бы, ах, если бы все наши „но“ и „если бы“ конфетками стали, орешками, как славно провели б мы Рождество», — звучал у меня в голове громоподобный голос тети Дианы. В детстве эти слова отравляли жизнь, вечно напоминая, что у всех, а не только у меня, все пошло прахом. Вот кто-то и придумал такую пословицу, чтобы жизнь медом не казалась, чтобы люди всегда помнили, что у них никогда не будет того, что нужно, чего хочется.

Потому что (и ни в коем случае об этом, Крошка Дэй, не забывай!) в ту ночь Бен все-таки находился дома. По пути в мамину комнату я заметила свет в щели под закрытой дверью его комнаты. А еще слышала голоса внутри. Он там был!

— А может, первым делом съездить к Бену и спросить его об этом напрямую?

Бен в тюрьме. Последние двадцать с лишним лет я только и делала, что старалась не думать об этом месте. А сейчас представила брата — за решеткой, в тесной камере с толстыми бетонными стенами. Интересно, у него где-нибудь хранятся семейные фотографии? Может, там и вовсе запрещено иметь что-либо подобное? Я снова поняла, что ничегошеньки не знаю о его жизни. И даже не имею понятия о том, как выглядит его камера, — тюремные камеры я видела только в кино.

— Нет, первым делом не к нему. Пока не к нему.

— Дело в деньгах? Но мы оплатим поездку.

— Если бы только в деньгах.

— Ну-у… в таком случае сначала к Раннеру? Или… к кому?

Мы оба замолчали. Оба не знали, куда девать руки, старались не смотреть друг другу в глаза. Когда-то работавшие со мной психологи настаивали, чтобы мне устраивали встречи с другими детьми, утверждая, что это пойдет мне на пользу, потому что я должна учиться общению со сверстниками. Наша встреча с Лайлом очень напоминала первые бестолковые и самые ужасные десять минут, когда взрослые вышли, а ты не знаешь, чего хочет ребенок, с которым оказался наедине, вот и стоишь возле телика — а к нему приближаться не велено, — стоишь и тыкаешь пальцами в антенну.

Я поковырялась в миске с арахисом в хрупкой воздушной скорлупе, который принесли нам бесплатно, бросила парочку себе в пиво, чтобы слегка подсолить, и потыкала в них пальцем. Они запрыгали по поверхности. Весь мой план вдруг показался мне глупейшей затеей. Неужели я и впрямь собралась вести разговоры с людьми, которые, возможно, причастны к убийствам в моей семье, и что-то там расследовать? В невиновность Бена можно поверить, только если выдавать желаемое за действительное. Да, но если он все-таки невиновен, не превращает ли это меня в злодейку, каких свет не видывал? Внутри поднялось знакомое чувство, которое я испытываю, когда готова отказаться от задуманного, вдруг понимая, что мое гениальное прозрение имеет изъяны и у меня ни ума не хватает, ни энергии, чтобы с ними бороться.

В любом случае снова забираться в кровать и днями никуда не высовываться — не выход, потому что скоро платить за жилье, да и продукты понадобятся. Можно было бы сесть на шею государству, но это означает, что для получения пособия придется заполнять горы справок и документов, а я скорее буду голодать, чем соглашусь на бумажную канитель.

— Я съезжу к Бену, — пробормотала я. — Начинать надо оттуда. Но мне понадобятся триста долларов.

Я произнесла это просто так, вовсе не рассчитывая, что получу какие-то деньги, но Лайл полез в древний кошелек, который не разваливался только потому, что его скрепляла изолента, и отсчитал триста баксов. При этом несчастным он не выглядел.

— Лайл, откуда у вас все эти деньги?

Он многозначительно помолчал и выпрямился на стуле.

— Как казначей нашего Клуба, я располагаю определенной суммой, которую могу тратить по своему усмотрению, и я принял решение использовать деньги именно в этом направлении. — Ушки у него покраснели, словно рассерженные эмбрионы.

— Казенные деньги транжирите? — Я вдруг почувствовала, что он начинает мне нравиться.

2 января 1985 года

10:18

От фермы до Киннаки на велосипеде час езды, но при условии, что едешь с хорошей скоростью, легкие не стынут от холода, а по щеке не течет кровь. Он всегда старался, чтобы работа в школе приходилась на то время, когда там поменьше народу. Например, не ездил туда в субботу, потому что по субботам в спортзале занимались борцы. Неприятно шарахаться по залу со шваброй в руках, когда вокруг вразвалочку лениво слоняются шкафоподобные и громогласные качки и сплевывают на пол как раз в том месте, где он только что вымыл, а потом смотрят на него вроде бы виновато, а вроде бы ожидая, хватит ли у него духу сделать замечание.

Сегодня среда, но рождественские каникулы еще не закончились, значит, в школе будет относительно тихо — относительно, потому что в зале, где тренируются штангисты, всегда кто-то есть, оттуда постоянно раздается звук, похожий на биение стального сердца. Сейчас, правда, еще довольно рано. Вот и отлично. Обычно он приходит между восьмью и двенадцатью часами, как последняя шестерка, моет полы (хотя почему «как»?) и старается убраться оттуда прежде, чем его кто-то увидит. Иногда он чувствует себя эльфом из сказки, который, потихоньку проникнув в дом, наводит в нем чистоту и порядок. Школьники — народ неаккуратный: бросят пакет из-под молока в сторону мусорной корзины, а он не долетит, да еще по дороге из него выплеснутся остатки и заляпают пол, а они лишь пожмут плечами и идут себе дальше. А то вывалится из сэндвича густая мясная начинка, пропитанная кетчупом, — ну и фиг с ней, пусть валяется, кому надо, тот и уберет. Бен делал то же самое просто потому, что так поступали все вокруг: уронит на пол кусок сэндвича с тунцом и скорчит гримасу — подумаешь, делов-то! — будто не ему потом все это убирать.