Прощание с первой красавицей - Диана Бош

— Ты ничего не видела.

— Нет, я видела, — возмутилась я.

— Все не так, как тебе показалось. Я не могу сейчас объяснить.

— Подумаешь, и не надо! — фыркнула я, едва сдерживая слезы.

— Надо. Но только потом. Когда все закончится, я с удовольствием расскажу всю историю. Договорились?

— Договорились, — не очень ласково буркнула я. Но Даниил почему-то остался вполне доволен. Засмеявшись, он обнял меня за плечи и повел по лестнице вверх. Навстречу нам, прыгая со ступеньки на ступеньку, спускался белокурый мальчик лет шести. Он приостановился, проводил нас взглядом и вдруг сказал:

— Дядя, а я вас на балконе у тети Вики видел. Вы сыщик?

— Сыщик, сыщик, — засмеялся Дан. — А ты откуда такой прозорливый?

— Дядя, подождите. Наклонитесь ко мне, — очень серьезно попросил мальчик.

Даниил подошел к ребенку и присел перед ним на корточки.

— Чего тебе, малыш?

— Я не малыш! — Мальчик нахмурился и засопел.

— Конечно, ты вполне взрослый парень, но все-таки не такой старый, как я. — Даниил смущенно кашлянул.

— Вы не старый. — Ребенок смотрел исподлобья, но потом оттаял и взглянул дружелюбнее.

— Так что ты хотел мне сказать?

Мальчик склонился к самому уху Дана и громким шепотом произнес:

— Я видел, кто того дядю толкнул… — И малыш с опаской покосился на меня.

— Можешь смело говорить, — заверил Дан, — это моя помощница.

— У той тети на руке был браслет. Красивый, с голубенькими камешками. Она сильно толкнула дядю в грудь, и он… и он… у него были такие глаза… — Мальчик словно захлебнулся словами и замолчал.

— Спасибо тебе за помощь, — успокаивающе погладил его по кудрявой голове Дан. — А еще что-нибудь ты видел?

Ребенок отрицательно помотал головой и стремглав бросился вниз, перескакивая через ступеньки. Даниил задумчиво посмотрел ему вслед.

— Пойдем? — обратился он ко мне.

Когда мы вошли в квартиру, по коридору как раз плыла Любимцева, напевая что-то заунывное про несчастную женскую долю и покачивая в такт песне бедрами. Подойдя к зеркалу, она взбила и без того пышные кудри, накрутила на палец «локон страсти», кокетливо выпущенный из прически, и тут увидела чашку.

— Ой, чаечек… — проворковала она. — Чей, интересно?

— Мой, — ответила я.

— Можно глоточек?

— Можешь пить, я не притрагивалась. — И тут я вспомнила, что намешала туда слишком много сахара, но предупредить ее не успела.

Любимцева сделала глоток, поморщилась и вдруг, схватившись за горло, начала задыхаться.

Даниил кинулся к ней, на ходу крикнув:

— Звони в «Скорую»! — Потом понюхал чай и добавил: — Пахнет миндалем. Скажи, что предположительно отравление цианистым калием.

Едва я успела набрать номер «Скорой», как трубку из моих рук выхватил прибежавший на шум капитан Ефимов. Он наорал на бедную девушку-диспетчера, и возможно, именно поэтому машина «Скорой помощи» приехала мигом. Любимцеву быстро опутали проводами и трубочками капельниц, бегом спустили вниз и тут же увезли.

Мы отпрянули от окна и, рассевшись по своим местам, загрустили.

— Это что? Это как? — нарушил тишину срывающийся на писк дискант. — Это пока мы здесь, вы тут… Да мы вас… Да я… — И потный одышливый участковый начал багроветь, рискуя получить удар.

Лично у меня появилось подозрение, что беду Любимцевой он принял слишком близко к сердцу потому, что сам намеревался сделать глоток из злополучной чашки. И теперь при мысли о том, как недалече он был от кладбища, ему стало плохо.

— Успокойтесь, Валентин Валентинович, — взял его за локоть следователь прокуратуры. — Сядьте, отдышитесь.

Он определил участкового в кресло, подал ему стакан воды и повернулся к нам.

— Большая просьба ко всем присутствующим оставаться на местах, никуда не расходиться и не прикасаться к еде и напиткам. Все продукты, которые находятся в доме, сейчас будут изъяты для проведения экспертизы.

— Выходит, мы теперь на голодном пайке должны сидеть? — возмутилась Серафима. — Между прочим, и так пятый час никуда не выходим.

— Все зависит от вашей помощи следствию. Насколько вы проявите сознательность, настолько быстро окажетесь дома, — заявил следователь.

Мы понуро побрели обратно в гостиную. На сей раз не выдержала Ада:

— Мы что, под арестом, да? Теперь так и должны здесь сидеть, как в тюрьме?

— Радуйся, что здесь, а не в каталажке и не в морге, — перебил ее Агент. — Между прочим, три трупа за вечер. Это уже явный перебор!

— Типун тебе на язык! С какой стати три? Любимцева была жива, когда ее увозили! — возмутилась Серафима.

— Вот именно была, — огрызнулся Агент, а Ада всхлипнула.

Тем временем я внимательно разглядывала руки наших дам, разыскивая браслет. Но ни на ком ничего подобного не было.

— А зачем продукты забрали? Чтобы мы не отравились? — вдруг спохватилась Светлана.

— Нет, чтобы мы лишний вес сбросили, — елейно произнес Агент.

— Да? А для чего?

— Потрясающе! — он воздел глаза к потолку.

— Чтобы кровь оставила в покое желудок и прилила, наконец, к голове. Может, тогда мозги у некоторых начнут работать, — зло ответила Серафима.

— Ну, зачем ты девушку обижаешь? — вступился за Очаровашку ее супруг Ковалев.

— Я девушку обижаю?! Нет, вы только посмотрите на него — он ее пожалел! Моему мужу всех девушек жалко! — Ковалева обвела взглядом присутствующих. — Вот какой добрый, всех девушек жалеет!

— Сима! — предостерегающе повысил голос Ковалев.

— Господи, зачем я сюда пришла… Господи, зачем я пришла… — монотонно раскачиваясь, твердила, как молитву, Серафима.

— Перестань, и без тебя тошно! — цыкнул на нее муж.

Но та продолжала раскачиваться и причитать, будто не слыша его. Потом вдруг, словно очнувшись, запоздало среагировала на последнюю фразу:

— Тошно? Тебе и без меня тошно? — горько воскликнула Ковалева. — Господи, за кого я вышла замуж?! Он же ничего не умеет делать нормально! Даже в гости сходить без происшествий и то не может! Это мне должно быть от тебя тошно!

— Сима, перестань, ты себя позоришь.

— Я себя позорю?! Я позорю?! — пошла в разнос Серафима. — Кто бы говорил, но уж не ты! Ты готов бежать за любой юбкой! Тебе все равно, с кем, когда и как! Уж сидел бы и молчал! Меня до сих пор передергивает, когда вспомню, как мы с тобой занимались групповухой!

Стало слышно, как в комнате отвратительно жужжит осенняя муха. Потом Ковалев очнулся и заорал, уже почти не контролируя себя: