Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

Случайные изменения генов, стимулируемые космическими лучами, урановыми рудами на разломах пластов, кровосмешением, мимикрией и так далее и так далее, в сумме имеют суть статистическую и не направленную. На них накладывается ветер естественного отбора, вектор окружающей среды. Идеи окружающей среды. Но! Та идея, которую декларирует общество устами пророков и иных энтузиастов, и та идея, которая на самом деле формирует силок естественного отбора — это столь же различные формулы, как различны сознание и подсознание у взрослого нынешнего человека. Как неотвратимая свобода и свобода выбора.

Демократия — это я понял, размышляя после расставания с вами, — перестала быть идеей. Демократия — лишь дрожжи в вине общественных отношений. Вам доводилось бросать дрожжи в вино? Демократия — катализатор мутаций, растворитель традиций и устоев, препятствующих изменению генов. Но идею общества задает не она! В обертке демократии продается начинка — «свободный рынок». Следуя за мыслью моего соотечественника, я делаю вывод, что идея свободного рынка весьма быстро, пользуясь катализатором демократии, усредняет наш ген. И везде. И вот еще одно мое открытие. Я назвал его леммой о «недостижении правды».

Любая идея общественного блага по прошествии времени становится идеей общественного зла. Статистическая масса мутантов в конце концов оставляет вне средней линии генотипа, слева и справа от него, лишь малые коллекции индивидов, малые с точки зрения некоего критического, мной не вычисленного числа. Перейдя эту критическую точку, среднее довлеет над исключительным, осуществляя это давление тем, что усреднение осуществляется быстрее, чем успевает произойти мутация! Эффект Аральского моря. Что в математическом выражении означает одоление парадигмы сознательной, созидательной, изначальной идеи идеей подсознательной. Одоление, подчинение и низведение до роли фантика, обертки. Но тем самым вызывается к жизни и вторичный эффект. В результате усредненных мутантов становится так много, что сама окружающая среда им пресыщается. Она, дабы выжить, не превратиться в эдакий человеческий Арал (тем больше высыхающий, чем больше в нем концентрация соли, и тем больше засоляющийся, чем быстрее он сохнет), экспортирует усредненных мутантов в «Афганистан», шлет их, упакованных в фантики «неотвратимой свободы». Шлет с миссией приспосабливать новое генное тесто для прожорливой идеи.

Демократия исчерпала генный фонд для прогрессивного, а не агрессивного развития идеи среды, породившей и использовавшей ее. Это проявление закона естественного регулирования, гарантирующего невозможность рая на земле.

Афганистан кричит криком и хрипом, криком 11 сентября, что не уверен в желании принять новый ген, в том, что новый человек, которого обещает выковать «неотвратимая свобода» в его горниле, будет ближе к Богу, к идеалу согласованности желаемого и достижимого. Если близость к Богу мерить не статистическим числом, а единичным подобием образу.

Идеи «свободного общества» и «свободного рынка» приспособили наш генофонд под удобное среднее. Но мы с вами, Андрей Андреевич, останемся в стороне. Точнее, по разные стороны. И слава тому самому богу, гипотезу существования которого мы с вами не сочли нужным принимать…

А теперь к началу, к первой теореме Логинова: цивилизованный мир должен пройти мой путь, его идеал прогорит в Афганистане и соединится в принятии с противоположностью. Кровь учителей оплатит их заблуждение свободой. Как сказал Иммануил Кант, из кривого дерева, из которого сделан человек, вряд ли можно выстрогать нечто стоящее.

Владимир.

P. S. Афганец по имени Горец передал мне тайну, которая проливает свет и на пути Смертника, и на то дело, которое свело с вами меня. Но я оставлю ее при себе. Я потерял интерес к вопросу, что будет с миром и кто на этот раз взорвал мир. Пусть писатель, избранный нами в оракулы, уподобит реальность своему вымыслу. Он справится. Только охраните его, и он сам найдет ответ. Вам скажу — мы удивительно близко подошли к этой правде. Так близко, что мне думается, а не создали мы ее сами? Удивительно близко для людей, еще сохранивших возможность писать друг другу письма. Вот странность «русской триады», кою мы, по мнению известной нам всем проницательной женщины, составляем — Я прошу вас охранить Писателя!

Хотя ответа от вас, мой уважаемый противник и невольный одолитель моей лжи, не ожидаю, а потому обратного адреса не оставляю.

* * *

Андрей Андреевич Миронов письмо из Марселя успел дочитать до середины. Интеграл Володи Логинова он и с полтекста вычислил, так ему показалось. По его мнению, письмо полезной информации содержало крайне мало: лишь то, что полковник Курой мощно разыграл карту с журналистом и расщедрился на то, чтобы спрятать того где-то в Европе, во Франции, а также оплатил пристрастие к научно-популярным книжкам. Значит, неплохи у Куроя дела. Именно эта информация натолкнула Миронова на мысль назначить ценой для Одноглазого разгадку гибели Масуда!

И все же письмо понравилось полковнику. Оно снабдило его новыми смачными словами. «Экологично», «вычет», «интеграл». Особенно понравился вычет. Да, а рассуждение о теории Дарвина? Оно также вышло ловким и на редкость ясным в отличие от прочей лабуды.

С этими мыслями Андрей Андреевич покинул почту. Вторую половину он решил одолеть позже. На пороге его ждал Одноглазый Джудда.

Курой у Рафа и Кошкина

Весна 2005 года

Полковник Курой перезимовал в Файзабаде, а с открытием горных переходов и оживлением боевых действий он получил известие из Москвы и отправился туда, чтобы вернуть свое. Маршал Фахим все еще не выполнил своей части их устного договора, зато теперь само небо могло наградить его за верность себе ответом на его вопрос. Из Москвы небо призвало его голосом Рафа. Тот сообщил печальную весть о гибели Миронова, но добавил, что тот оставил афганцу часть своего наследства. Курой решил, что в этом наследстве обязательно будет содержаться ключ к тайне, питающей смыслом его жизнь.

На квартире у Василия Кошкина полковник Курой выяснил все обстоятельства смерти Миронова и получил из рук хозяина часть наследства, оставленного Андреем Андреевичем. Василий, скривившийся, постаревший, трезвый, передал афганцу картонную коробку из-под патронов к пистолету ТТ. Глаз Кошкина блеснул на свету слезой. Но сквозь нее Курой распознал взгляд врага, старый взгляд старого Кошкина, борца с моджахедами. И сам почувствовал себя моложе! Вот за символами старых времен он здесь! И все правильно. Он открыл коробку. В ней лежал перстень.

— Нашли при нем. Менты забрали бы, да хорошо, наших испугались, — объяснил Кошкин.

— И наши бы взяли, только я узнал поделку. Вот такой бумеранг, — задумчиво, словно сам с собой говоря, произнес Раф.

— Еще было письмо. От Логинова. Логиноффа. Ну, это мы знаем, что от Логинова. Наши долго