Седьмой выстрел - Даниэль Виктор

— Времена изменились, Миллард, — заметил Херст. — Ты не можешь всю жизнь цепляться за свои старомодные понятия. У Филлипса были свои пристрастия, но в курении папирос нет ничего плохого.

— Тут возникает интересный вопрос, господа, — вставил я, почуяв возможность приступить к расспросам. — Если вы так не сошлись с Филлипсом, сенатор Бьюкенен, то почему работаете на мистера Херста? Разве вам не следовало бы рассориться именно с ним, а не с Филлипсом, который просто выполнял заказ мистера Херста?

Бьюкенен зашёлся нехорошим мокрым кашлем, который сказал мне, как врачу, что ему стоит завязать с сигарами.

— Ну, я не думаю, что шеф в ответе, — ответил он. — Билл хотел стать губернатором и просто делал то, что для этого нужно. Я это знаю. Вы могли бы обвинить кого-нибудь в желании убить Билла Херста, вместо того чтоб калякать о Филлипсе.

Чем ближе сенатор подступал к разговорам о смерти Филлипса, тем явственнее обнаруживался в его речи простонародный говор. Он стал растягивать слова, как делают выходцы из низов, принадлежность к которым Филлипс особо выделял, рассуждая о превращении Бьюкенена из деревенского бедняка во влиятельного политика. Согласно Филлипсу, тот использовал для этого не слишком благовидные способы, в том числе брак по расчёту.

— Прошу прощения, — сказал я, — я не собираюсь никого ни в чём обвинять.

Воцарилось молчание. Я наблюдал за тем, как дым сигары Бьюкенена повисает в плотном воздухе. Внезапно длинный столбик пепла упал с сигары на лист бумаги, лежавший на столе. Через мгновение вверх взметнулся язычок пламени.

— Быстро, доктор! — рявкнул сенатор, пытаясь затушить пламя ладонью. — Воды! На полке за вами!

Я обернулся и увидел графин с питьевой водой, стоявший на полке сразу за лестницей, слева от меня. Я метнулся туда и, чтобы достать его, хотел пройти под лестницей.

— Стойте! — взревел Бьюкенен. — Вы спятили — лезть под лестницу?

Я обогнул лестницу, принёс воду и затушил огонь. Только тут я заметил, что всё это время Херст преспокойно сидел на месте, даже рук не расцепил.

Бьюкенен погасил сигару, а Херст в это время объяснял:

— Милл, может, и смыслит в политике, доктор, но у него, как и у Филлипса, свои странности. Он суеверный малый.

— А, подкова над дверью, — вспомнил я.

— Точно, — подал голос Бьюкенен. — Дугой вниз, чтоб удача не отвернулась.

— Поверите ли, — сказал Херст, — пару недель назад он заставил меня отменить политическое выступление только потому, что оно было назначено на пятницу, тринадцатое!

Бьюкенен сунул несколько листков в лужу на столе. Херст посмеивался, не обращая внимания на запах жжёной бумаги, распространившийся по комнате. Затем, посерьёзнев, он вернулся к прежней теме:

— Филлипс не желал, чтобы ему поручали «Измену». Вот что самое забавное во всём этом. Он хотел, чтобы эта работа досталась кому-нибудь другому. Говорил, что он уже писатель, а не журналист, когда я попросил взяться за неё. Если хотите знать моё мнение, это всё его сестрица. Филлипс сказал, его нельзя беспокоить. Говорит: «Пусть это делает Уильям Аллен Уайт». А я ему: «Назови свою цену». Мне нужен был Филлипс. Он говорит: «Вы не заплатите, сколько я хочу». «Посмотрим», — говорю. И он назвал цену (сдаётся мне, блефовал, чтоб избежать задания). А я таки принял его условия. Остальное вам известно. Но знаете, я думаю, он до конца жизни считал, что писал те статьи, чтобы сделать себе небольшое состояние.

— Короче говоря, писал неправду, — добавил Бьюкенен.

— Да, немного преувеличивал, — согласился Херст. — Но назовите мне хорошего газетчика, который этого не делает.

Я хорошо понимал, каковы представления мистера Херста об ответственной журналистике. Жёлтая пресса, которую многие считали истинной виновницей Испано-американской войны на Кубе, по общему мнению, была создана человеком, сидевшим напротив меня. Некоторые знали его под прозвищем Жёлтый Малыш[21].

— Время от времени, — продолжал Херст, — мне самому приходилось вмешиваться и смягчать обвинения Филлипса. Но в целом они были точны, ведь наши юристы не дремали. А если государство заставило мистера Бьюкенена уйти с поста, то кто я такой, чтобы спорить с этим? В то же время я распознал его способности и политическую хватку. Как говорится, «усопшему мир, а лекарю пир». Может, он уже и не сенатор, но это не значит, что на пути к президентскому креслу я не могу воспользоваться услугами умелого политика. Я хорошо ему плачу, чёрт возьми. У каждого есть своя цена. Таким образом, Миллард здесь вроде как вместо Филлипса.

Раздался грохот. Опрокинулось кресло Бьюкенена, резко вскочившего на ноги.

— Это уж слишком, Билл! — заорал он. — Не сравнивай меня с этим никчёмным гомиком!

— Предложи доктору Уотсону выпить, Милл, — хладнокровно произнёс Херст. — И себе налей.

Бьюкенен поднял кресло, открыл ящик стола и вытащил оттуда серебряную фляжку и три гранёных хрустальных стаканчика. Не говоря ни слова, он плеснул в каждый на дюйм коричневой жидкости, кивнул нам с Херстом, затем запрокинул голову и одним глотком проглотил содержимое своего стакана.

Херст последовал его примеру. Я, надо признаться, оказался куда умеренней.

Покончив с выпивкой, Бьюкенен сказал:

— Билл, с твоего позволения; я бы хотел продолжить беседу, но мне пора. Корабль ждать не станет.

— Знаю, — ответил Херст. — Ты едешь в Англию, чтобы купить книги.

— Первые издания, — поправил его Бьюкенен. — На Черинг-Кросс-роуд, — пояснил он для меня, словно его шеф понятия об этом не имел.

Херст засмеялся:

— Когда я езжу в Европу, то накупаю горы антиквариата. Полагаю, ты лучше владеешь собой.

— Плати мне, сколько сам зарабатываешь, и увидишь, как я собой владею, — ответил Бьюкенен, и оба расхохотались.

Поскольку беседа явно была закончена, я встал и пожал им руки. Мистер Алтамонт подсказал мне, как выбраться из здания, и вскоре я уже бродил по улице в поисках припаркованного «паккарда». Мне вспомнилось предложение Херста о сотрудничестве. Я глядел на окружавшие меня огромные здания, прислушивался к рёву самодвижущихся экипажей, которые были куда шумнее своих сородичей на конной тяге. «Хотел бы я в самом деле поселиться здесь, в чужом краю?» — спрашивал я себя. Американцы убеждены, что у них с англичанами общий язык, но те из нас, кому мила ясность точных выражений, имеют полное право с этим не согласиться. Кроме того, я хоть и подумываю отойти от дел, но всё ещё практикую. Обрету ли я своё место в американской медицине? Смогу ли наслаждаться покоем среди здешней суматохи? А главное, сумеет ли моя жена приспособиться к здешней быстротекущей жизни, которая разительно отличается от нашего мирного существования в домике из красного кирпича на улице Королевы Анны? К счастью для себя, я обнаружил, что на все эти вопросы отвечаю отрицательно.