Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

Великого Сердара и владеет сведениями, небезынтересными для России как для главного борца с мировым терроризмом на Кавказе. Естественно, запрос был предварительно согласован с хорошим человеком из администрации российского президента. Москва была напугана покушением на старого друга Баши, друга лукавого, неверного, сукиного, конечно, сына, каких мало, но, может быть, все еще своего! Не дай бог к власти придут вместо него оппозиционеры — так они уж России припомнят, как она их бросила, да еще и выдала. И Москва проявила сговорчивость. Тем паче, что туркмены подошли к коллегам деликатно — России предлагалось даже не хватать Логинова самим, а просто придержать его по-тихому, а уж в Ашхабад преступника доставят сами люди Раджепова. С военного аэродрома в Чкалове. Семейное дело.

В отдельную, для русских не предназначенную папочку генерал собрал те показания Рустама, где содержались намеки на связь Логинова и его подельника Миронова с боевиками Назари и русскими спецслужбами.

Папочка была припасена на тот случай, если русские заартачатся и решат придержать Логинова у себя. Кто там знает, какие у этого скользкого типа патроны! Если Москва вдруг передумает. Папочку можно было хитро отпасовать американцам, которых, насколько знал Раджепов, в Кремле очень даже слушались, хоть на людях строили патриотические мины… Но прибегать к военным хитростям не потребовалось. Кремлю даже и в голову не пришло возражать против обмена. Не стал, конечно, артачиться и глава ФСБ. «После праздников разберемся с больной головы на здоровую», — успокоил туркменских товарищей русской шуткой хороший человек из администрации.

Раджепов отрапортовал Великому Сердару. Тот долго сидел, подперев слабой рукой скулу и вынашивая государственную мысль, достойную книги «Рухнама». Наконец, изрек:

— Надо нам отменить праздники. Оставим торжества.

«А как же твой день рождения, светлейший уродец? Неужели свой день рождения отменишь, а с ним и день конституции? — рискнул высказаться в себя начальник опричников, предварительно опустив к долу глаза и согласно покачав головой. Когда же ты угомонишься, насовсем угомонишься!»

«Хрен вам! Никогда! Ни-ког-да!» — ответил, казалось, Великий Сердар.

Логинов прощается с Моисеем Начало декабря 2002 года. Кельн

Обычный человек не замечает, как над его головой сгущаются тучи, приносимые ветрами обстоятельств, обусловленных, в свою очередь, его действиями. Потому что обычность «человека обычного» в том и состоит, чтобы считать неприятности, на него сваливающиеся, вызванными случайными силами и несправедливостью мира.

«Интеллигент» в отличие от обычного человека пребывает в искушении подозрения, что на нем лежит ответственность, а значит, и вина за ущербы окружающей среды. Но редкий даже среди интеллигентов экземпляр способен разработать искушение вины до способности различать в порывах злых сил действительные последствия собственных помыслов и рукотворных дел.

Мудрый человек, чуткий человек, порой и не зная, что вызвал бурю, изменяет курс еще до первого штормового удара.

Логинов еще со времен первых своих афганских опытов старался определяться в таких категориях. Решил, что должен быть среди чутких. И не раз корил себя за то, что, так сказать, по фактам жизни, попадал в «обычные», или, в лучшем случае, в «интеллигентные».

Но на этот раз он имел повод гордиться собой. Пока туркменский генерал Раджепов принимал свое решение, сам он уже на всех веслах помчался от бури. Хотя угрозы по сути не осознавал и ни от какой бури не бежал. Нет, все просто. Ему предоставился повод, и он им воспользовался. Шеф передал свое решение, что пока о Туркмении передачи делать не следует. Потому что наметился перекос. Нужно больше о Киргизии. И тут Логинову стало ясно — это тупик. Или знак. И он подал заявление об уходе. К обоюдному облегчению. Прощание с редакцией случилось так, как вдруг прощаются с учительницей пения в школе. Вот она была, и вдруг новый сентябрь, а ее уроков больше нет, ты перешел в старший класс.

Попрощался Володя и с Утой. Она ответила на звонок, сообщила, что за границей, в командировке. «Уезжаешь? Всего тебе доброго. Alles Gute, Володья. Кстати, ты оставил трубку черного цвета. Если нужно, я тебе вышлю. Скажи, куда. Нет? Не нужно? Ах, вот как, не дойдет? Ты не в Россию? Тогда тем более, удачи… Пока, пока»…

Мужчина может по осторожной поступи речи угадать, что в жизни его бывшей появился другой мужчина. Даже если эта женщина — немка. Да, у Уты другой. И тут Германия выпита до дна… Захотелось уточнить, кто он. Спросил.

«Немец», — твердо ответила Ута и повторила уже настойчиво: — «Пока, tschuss».

Что ж, Логинову в деле расставаний осталось одно — попрощаться с иудеем. Уте он не сказал, куда надумал отправиться, а тому — расскажет. Да, тот усмехнется, мол, ты все-таки попался в ловушку справедливости и пойдешь воевать с теми, кого счел виновниками большого обмана лишь потому, что сперва поверил в их честные намерения. Но эта усмешка не причинит боли, потому что разрубить порочный круг «логики справедливости» можно только так — осознав свою конечность и собрать себя в одном выборе. Схлопнуть волну из самого себя, размазанного по жизни, в атом…

И этим аргументом он «свалит» непобедимого иудея.

Пустынник знал, что по-своему привязался к Логинову. Не как к человеку, а как к сподручному оптическому прибору, что ли? Но прощание со стороны Пустынника прошло без слез. Решил — уезжай.

…Пустынник, провожая не столько Логинова, сколько след его мысли, взвешивал, каким был бы мир, или хотя бы мир людей, если бы человеку с первых его взрослых шагов ясен становился бы его Джинн Моста, и с этой высоты он мог бы уже отшелушивать очевидно уже случайное. Как бы упростился путь к раю. Такие, как Черный Саат, догадываются об этом. Уже сто веков они догадываются. Потому и требуют жизни без выбора. Но не открыли они пока того, что открыл этот русский: Джинн Моста — не вершина, а сумма сущностей пути. А путь — это не ясность, как хотели бы Сааты. Сааты заменяют путь средней линией, единицей. Но их сумма, вне случайностей поиска, вне метаний сомнения, разобьется в ноль, столкнувшись со Стеной времени. Вот если бы с первых шагов такую зрячесть обрести, чтобы угадывать в себе цельное, чтобы на себя глядеть глазами своего Джинна Моста, на свои побуждения, на красоту мыслей и дел своих. Угадать подобием низшего высшему! Тогда твое право, Черный Саат…

— Куда теперь держишь путь? — задал Моисей Володе вопрос, которого тот ждал.

— В Афганистан… Там хочу разобраться, что такое прогресс.

— Хорошо. Самое ясное место на земле, — улыбнулся иудей. Логинова поразило то, как