Три комнаты на Манхэттене - Жорж Сименон

Происходило это, конечно, не на Холме, не в квартале, прилегающем к кожевенному заводу, равно как и не по соседству с Чарли.

Дом Юго, стоявший на берегу реки, у самой окраины, между городом и озером, представлял собой особый мир, живший по законам иного времени и пространства.

В давным-давно пустовавшей лачуге, на которую никто не предъявлял прав, Майк создал свое царство из досок, известки и рифленого железа.

Явился он в город несколькими годами раньше и некоторое время работал на кожевенном заводе по контракту, подписанному еще перед отъездом с родины. Уже тогда он каждую неделю напивался — правда, только раз, субботним вечером, но обязательно в «Погребке», и приятели уводили его обычно в состоянии, близком к беспамятству.

Потом он начал осаждать государственные учреждения, заполнил бумаги, внес деньги, какие полагалось, и в конце концов добился своего — сумел вызвать Марию из «У нас в краях».

Это была смуглая девушка, красивая, но молчаливая и до сих пор ни слова не понимающая по-английски. Да и зачем? Она же никогда не выходила за пределы своих владений.

Ими заинтересовались пасторы, самому настойчивому из которых удалось-таки обвенчать пару, когда Мария была уже не то на шестом, не то на седьмом месяце.

— Церковь даже не как у нас в краях, — посмеивался Майк. Он не воспринимал всерьез такой брак, но старался никого не раздражать.

Летом он нанимался на работу в деревню и каждую субботу что-нибудь привозил: сначала кроликов, потом кур, наконец, козу. Соорудил для нее сарайчик, но она, правда, предпочитала жить в доме.

Родились дети: сперва один, потом двое близнецов.

Мария, все такая же видная и молчаливая, вынашивала их с религиозной торжественностью. Ходила она в платьях, представлявших собой, в сущности, кусок цветной ткани, кое-как прикрывавшей тело.

Зимой Юго пробавлялся случайными заработками, нанимаясь к кому попало — и к домовладельцам, и к торговцам, потому что умел все: чинить водопровод и латать крышу, красить стены и подстригать деревья.

Ни одного земляка в районе кожевенного завода он не нашел. Правда, там жило несколько выходцев из граничащих с его родиной стран — у Юго было с ними кое-что общее, подчас в их языках встречались схожие слова.

Откуда он узнал, что в соседнем городе, миль за шестьдесят с лишним от него, живет другой Юго? Как бы то ни было, Майк отправился туда. Вернувшись, привез с собой странную копченую рыбу и невиданную в этих краях колбасу.

Потом он зачастил к соотечественнику, и однажды весной с ним приехала девушка, такая же красивая и молчаливая, как Мария, только поживей и посуровей на вид. В дом она вошла совершенно непринужденно и через несколько месяцев, в свой черед, произвела на свет ребенка.

На этот раз пасторы предпочли остаться в стороне — вероятно, не сумели найти выход из положения.

Юго ни у кого ничего не просил. Он просто вкалывал за троих. Его можно было в любое время позвать на любую работу, и он даже не требовал, чтобы хозяева слушали его россказни на варварском, но не лишенном поэтичности английском языке.

Напивался он, как все, раз в неделю и никогда не злоупотреблял своей силой, пуская ее в ход лишь для того, чтобы разнимать драчунов.

Заинтересуйся кто-нибудь, где пасутся козы Юго, а их у него стало уже три, не считая козлят, выяснилось бы, вероятно, что эти выгоны принадлежат городу.

А пока люди только посмеивались, глядя, как обе женщины, согнувшись в три погибели, режут серпами траву для кроликов.

Мария снова была беременна. Елица, младшая, — смех у нее был по-детски веселый, зубы, каких не сыщешь — тоже вот-вот могла залететь.

Обе женщины с детьми помещались в одной комнате, единственной, где стояли настоящие кровати, а Майк спал в гостиной на чем-то вроде топчана рядом с печкой, которую топили дровами.

В то утро он храпел с раскрытым ртом, а дети забавлялись, глядя, какие он корчит гримасы, когда на лоб или на нос ему садится муха. Кастрюля источала пряные запахи; снаружи, на оконных наличниках, поблескивал снег.

Официанточка в кафетерии, подавая завтрак приезжему, попробовала заигрывать с ним, но безуспешно.

Вся в белом, в свеженьком чепчике на завитых белокурых волосах, она смахивала на ягненка, вздумавшего поиграть с волком, хотя, разумеется, не догадывалась об этом.

Незнакомец не дал себе труда ответить на авансы. Да и вряд ли заметил, какая у нее тугая грудь под белой накрахмаленной блузкой.

Он по-прежнему таскал с собой чемоданчик и на ходу выбрасывал левую ногу вбок.

Миссис Элинор Адамс целыми днями расхаживала по дому в неизменном фиолетовом с искрой халате, на который свисали изжелта-седые пряди волос. У нее были длинные постоянно болевшие зубы, мучнисто-белое лицо с расплывшимися чертами, и в минуты душевного упадка она совала голову в кухонный буфетик, после чего дыхание у нее начинало ощутимо благоухать.

Дом, выкрашенный коричневой краской, был старый, деревянный, с верандой чуть не по всему фасаду; на веранде стояли две качалки. Стены комнат были оклеены обоями в разводах и цветочках; преимущественно желтого и блекло-зеленого тонов.

На звук ручного звонка, подрагивавшего на пружине у входной двери, она вышла далеко не сразу. Как обычно, осведомилась:

— Что вам угодно?

Нет, не из боязни. Миссис Адамс не побоялась бы жить одна где придется, даже в квартале с самой скверной репутацией.

— Мне сказали, у вас можно снять комнату.

— Кто вам это сказал, молодой человек?

— Шериф.

— Ох уж этот болтун! Глотка у него здоровая, а мозгов — кот наплакал. И надолго вам нужна комната?

— На все время, что пробуду здесь.

— То есть?

— Может быть, на несколько лет.

— Вы один?

— Да.

— Собаку не держите?

Из-за полудюжины кошек, разгуливавших по дому, миссис Адамс ненавидела псов, тем более что у тех была привычка гадить на ступеньках веранды.

— А деньги у вас есть? Предупреждаю: плата вперед.

— Я уплачу вперед.

— Тогда входите, потолкуем.

Она первой двинулась вверх по лестнице с перилами, отполированными временем; когда они проходили мимо, молодая женщина в одной комбинации торопливо захлопнула дверь.

— Девочки считают, что с открытыми дверями теплее, хотя у меня парилка в каждой комнате. А вот и ваша. В соседней живет молодой человек. Служит в банке, питается в городе. Вы тоже будете есть в городе?

— Как когда.

— Вы еврей?

— Насколько мне известно, нет.

— Я ничего не имею против евреев, но меня мутит от чеснока, а у них привычка класть его в любое блюдо.