Кабул – Кавказ - Виталий Леонидович Волков

кабульским вторжением, работая над рукописью, Балашов поймал себя однажды на том, что если смотреть на историю просто, без зауми, то бишь так, как смотрят на приключенческий роман любители «чтива», то она, по большей части, и чем позже, тем явственней, все реже и реже обнаруживала способность вызывать катарсис. Нет Орлеанской девы, нет Бонапарта, нет одушевленных Шекспиром горбунов и тиранов Средневековья, нет дуче, болтающегося на ветру по воле суровых, скорых на руку партизан. Кульминация есть, а за ней, вместо развязки, следует глухое, как аппендикс, продолжение. Маски умерших надевают выжившие, и спектакль тлеет на старых углях до нового порыва древнего ветра. Тадж-Бек взят, и Главному конец, и в темнице томится красавица – дочь Амина, а жернова крутятся и крутятся, перемалывая новые человеческие зерна в пыль, и не замирает зритель.

Современная, новейшая история переросла решение проблем войнами. Но не доросла до решения проблем объединенным умом. Мудрением. И вот тут-то коренилось главное. По крайней мере для Балашова-писателя: если историческое чтиво выходило вовсе не приключенческим, то каждой отдельной судьбе общая статистическая вялость полагала выпуклый, определенный сюжет, внутреннюю самобытность характера у матросов, переживших штормы и сошедших через годы на берег. Где прошла уже за это время другая жизнь. И оттого значимость этой единичной позиции вырастала до размера Судьбы. Их поворот ума, нацеленность их взгляда значили для завтра и особенно для послезавтра больше, чем штурмы Кабулов и Грозных, чем утюжные бомбардировки афганских кишлаков, чеченских гор, иракских деревень, сербских городов… Каков проигравший солдат, такова и она, Родина.

И вот в деле Картье, как в крохотной капле, прокатившейся по покатому столу нашему, собрала история эти разные пылинки судьбы – Миронова и Уту, Кошкина и Логинова, его, Балашова, и философа Шарифулина, Машу Войтович и Марию Феретти. И все вместе, только вместе, миром, каждый сильный в своем, не поступаясь, не отказываясь, а только лишь принимая, они освободят швейцарца! Победят «мудрением».

А на следующий день вся правильность жизни, образовавшейся вокруг Балашова, как китайское «дао» вокруг вселенского пути «дэ», рассыпалась в прах. Рассыпалась после того, как Миронов на вопрос о Картье и Марии ответил устало и раздраженно:

– Дипломатия была бессильна. Ты привыкай к настоящей жизни, к реалиям. Это тебе не «Охотничьи рассказы» баден-баденского барина.

– А как же… А зачем тогда? – вырвалось у Балашова.

– Сам думай, как же. У Насти спроси, она уже поняла, как же. На Логинова посмотрела, когда навещала, сразу и поняла. И все, некогда, времени для соплей нет совсем. А то живых потеряем.

Игорь понимал, что Миронов прав. Собственно, он ведь сам принял этот путь. Этот закон подобия. А узнав про допрос Соколяка, про разрушенного, как разбомбленный город, Логинова, он и не думал больше дуться на «чеченца» за резкость. Но от ограниченной, определенной обстоятельствами, а не определяющей обстоятельства правоты верность выстроенной им конструкции оказалась утраченной.

То, что происходило дальше, уже не вызывало у Игоря удивления, но воспринималось оттого ничуть не менее лично. После соглашения, заключенного между «Вымпелом» и Ютовым, Миронов принялся сам названивать Игорю, уговаривать, настаивать, что ситуация изменилась и Ута ничего лишнего не должна пускать в эфир, чтобы он не вздумал говорить ей о всяческих мистических Больших Ингушах, да и с Машей – пусть он сведет его с Машей, а не то не дай бог нарушится хрупкий мир, заключенный в «Рэдиссоне».

Балашов принимал резоны Андрея Андреевича к исполнению – все правильно, все мотивировано, другого выхода нет. Но, сводя с Мироновым Уту и Машу, сам устранился от дел. Он все реже виделся со своей подругой и думал о том, где он попался, где допустил просчет.

Просто ли он переоценил эту мироновскую Россию, купился на иллюзию опыта и обретенной поневоле широты (и ведь есть, есть все это, это его ошибка, это он поставил перед ними задачу невозможную, как стопудовую гирю перед силачом), или они умно, умело использовали его, провели его нужным им, сложным горным маршрутом, так что у него от восторга и страха дух захватило. Через Бадахшан, Гиндукуш, через Логинова, через Картье… Первое было обидно, за второе – стыдно. И посоветоваться не с кем. Вакуум.

Миронова видеть теперь не хотелось. Ута была умна, но у нее все лежало по своим ящичкам, уж больно аккуратно, не нарушь. Да и нельзя было ей доверять сделку с Ингушом. Маша? По Маше он и скучал порой как по женщине, но ее только раздражало его мелкое, не ко времени проявившееся самоедство.

– Да ты тут при чем? Картье сам себя подписал. И себя, и Марию. Если бы не ты, и ей бы конец. Без твоего «чеченца». Ты хотел безболезненного ответа? Ты его получил. Твой Миронов – просто гений оперативного ответа.

– Да не в том, не в том дело! Это компромисс. И Картье – его жертва. Не последняя жертва. Это не решение. Он же сам говорил мне про человечество, про возможность только совместных решений. А на деле им все равно, живет ли такой Картье. Им все равно, пойдут ли в Европу взрывники. Они же сами, сами отдали этого министерского киллеру! И хотят теперь, чтобы мы сливали немцам туфту. И мы сливаем. Сливаем. И я, и ты, – раз решился на разговор по душам Игорь, но нарвался на отповедь.

– А что ты хотел, Балашов, дурашка! – взвилась Маша. – Ты же о Кабуле целый опус написал. О тонкостях всяких, о подводных течениях. А ведь это те же люди, те же предметы борьбы! Что ж ты хочешь, чтобы они из профессионалов в толстовцев перековались? Ради швейцарца? Ради Логинова? Ради тебя? Чтобы тобой же воспетый цинизм, да еще закаленный свободой побежденных, вдруг сменился всеобщим человеколюбием и сочувствием? Ты выдумал себе, что мышление меняет мир. И что их мозги изменились, освободились, и, преломившись в кровавом опыте проигранной войны, их взгляд, живой, цепкий, но сугубо практический, расширится до космического и спасет, спасет наш маленький мир! Ты ждал парадокса, Балашов, парадокса от России, а парадокс составляешь ты сам. Ты сам, который выбрал творить их, желая добра! Впрочем, невелика невидаль для наших забытых Разумом краев. Только теперь ты еще и всей правды желаешь? Так ее тоже нет! Она не нужна ни моим, ни Утиным немцам. Потому что у них тоже, как ты говоришь, интересы. Просто ты должен решить для себя, кому ты служишь. Государству? Партии? Себе? А-а, миру? Понятно. Но только для мира пока «чеченец» твой нужен такой, какой он есть.