Дурная кровь - Роберт Гэлбрейт

– Я Шоне говорила, что для Лонг-Итчингтона требуется направленное освещение! Что тут можно разглядеть? Задвинули в самый темный угол!

Робин медленно прошлась по залу, глядя на холсты и наброски. Пространство временной выставки было предоставлено пяти местным художникам, но она без труда опознала работы Пола Сетчуэлла: их выставили на самом видном месте и они резко выделялись среди эскизов местных достопримечательностей, пейзажей и портретов стоящих на автобусной остановке неприглядных британцев.

В сценах из древнегреческих мифов извивались и скакали верхом обнаженные фигуры. Персефона билась в руках Аида, увлекающего ее в подземный мир; Андромеда пыталась разорвать цепи, которыми была прикована к скале, а похожее на дракона существо поднималось из волн, чтобы ее проглотить; Зевс в облике лебедя оплодотворял Леду, которая лежала на спине в камышах.

Когда Робин смотрела на картины, ей припомнились две строки из Джони Митчелл: «When I first saw your gallery, I liked the ones of ladies…»[18]

Только вот у Робин не было уверенности, что картины ей нравятся. Женские фигуры, частично или полностью нагие, все как на подбор оказались черноволосыми, грудастыми смуглянками. Образы были выписаны мастерски, но Робин усмотрела в них легкую похотливость. У каждой из женщин было одно и то же выражение безучастной покорности: Сетчуэлл, по всей видимости, отдавал предпочтение мифам, в которых описывалось пленение, насилие или похищение.

– Потрясающе, правда? – восхитился смиренный муж разгневанной художницы, изображавшей Лонг-Итчингтон, появившись рядом с Робин, чтобы рассмотреть картину полностью обнаженной Ио, чьи волосы развевались сзади, а на груди блестели капли пота: она спасалась бегством от быка с мощной эрекцией.

– Мм… – покивала Робин. – Я вот все думала, приедет он или нет. Ну, Пол Сетчуэлл.

– Кажется, он говорил, что собирается еще раз сюда заглянуть, – сказал мужчина.

– Еще раз?… Вы хотите сказать, он сейчас здесь? В Англии?

– Ну да, – несколько удивленно сказал мужчина. – Во всяком случае, вчера был здесь. Заходил проверить развеску.

– Мне кажется, он сказал, что гостит у родственников, – вступила в разговор девушка в черном, радуясь возможности поговорить с кем-нибудь еще, кроме негодующей художницы с обручем в волосах.

– У вас, случайно, нет его контактов? – спросила Робин. – Или хотя бы адреса, где он остановился?

– Нет, – сказала девушка, явно заинтригованная; видимо, местные художники обычно не вызывали такого ажиотажа. – Но вы можете оставить свое имя и адрес, а я, если он появится, передам, что вы с ним хотите поговорить.

Тогда Робин проследовала за ней обратно в вестибюль, где с колотящимся сердцем записала на обрывке бумаги свое имя и номер телефона, а затем пошла в кафе, взяла себе капучино и заняла место около длинного окна, выходившего на сады Курзала: с этого места были хорошо видны входящие в здание люди.

Может, опять заселиться в «Премьер-Инн» и караулить здесь, в Лемингтон-Спа, пока не появится Сетчуэлл? Какое решение принял бы Страйк: забыть о других делах агентства и остаться тут в надежде на появление Сетчуэлла? Но не стоит донимать Страйка вопросами в день прощания с Джоан.

Робин попыталась представить, чем занят сейчас ее деловой партнер. Может быть, уже одевается, чтобы идти на отпевание. Робин за всю свою жизнь была только на двух похоронах. Ее дед по материнской линии умер как раз перед тем, как она бросила университет: приехав домой на похороны, к занятиям она не вернулась. То событие помнилось ей смутно: напряжением всех сил она сохраняла зыбкую видимость благополучия, и теперь под хрупкой, как яичная скорлупа, оболочкой воскрешалось странное ощущение бестелесности, с которым она откликалась на робкие вопросы перепуганных близких, знавших, что с ней случилось. Помнила она и руку Мэтью, которая сжимала ее ладонь. Он не отлучался, пропускал лекции и важные матчи по регби, чтобы только быть рядом.

Другие похороны состоялись четыре года назад, когда они со Страйком после первого в ее практике расследования пришли на прощание с убитой девушкой и стояли бок о бок позади всех в безликом полупустом зале крематория. Это было еще до того, как Страйк согласился взять Робин на постоянную работу: она, всего лишь временная секретарша, хитростью втерлась в его очередное расследование, а Страйк не стал возражать. Возвращаясь мыслями к похоронам Рошель Онифад, Робин поняла, что узы, привязывавшие ее к Мэтью, уже тогда начали ослабевать. Еще того не осознавая, Робин увидела впереди нечто такое, чего желала сильнее, чем быть женой Мэтью.

Допив кофе, она забежала в туалет, а затем вернулась в галерею – вдруг Сетчуэлл вернулся в ее отсутствие, – но его нигде не было видно. По выставке слонялись редкие посетители. Больше всего внимания привлекали работы Сетчуэлла. Повторно обойдя весь зал, Робин сделала вид, что заинтересовалась стоящим в углу старинным питьевым фонтанчиком. Весь в гирляндах и львиных головах, он когда-то источал целительные струи курортных вод.

За фонтанчиком находилось еще одно помещение – полная противоположность чистому, современному залу. Восьмиугольное, сложенное из кирпича, с очень высоким потолком и окнами из бристольского синего стекла. Робин вошла внутрь: здесь размещалась – сейчас или прежде – турецкая баня, напоминавшая маленький храм. В самой высокой точке сводчатого потолка находился украшенный восьмиконечными стеклянными звездами купол, с которого свисал фонарь.

– Приянна соприкоснуться с языческим влиянием, ага?

В этом голосе сочетались утрированный говор кокни и легчайший намек на греческий акцент. Робин резко обернулась: позади нее, твердо упираясь в пол ногами, точь-в-точь в середине этого хаммама стоял пожилой человек в джинсах и ношеной хлопчатобумажной рубахе; его левый глаз закрывала стерильная повязка, которая своей абсолютной белизной разительно выделялась на фоне кожи лица, коричневой, как старая терракота. Всклокоченные волосы опускались на понурые плечи, в расстегнутом на несколько пуговиц вороте рубахи виднелись седые волосы, на темнокожей шее висела серебряная цепочка, а пальцы были унизаны перстнями с бирюзой.

– Это вы та юная леди, которая порывалась со мной переговорить? – осведомился Пол Сетчуэлл, обнажив в улыбке желто-коричневые зубы.

– Да, – ответила Робин и добавила, протягивая руку: – Меня зовут Робин Эллакотт.

Взглядом свободного от повязки глаза он с нескрываемым одобрением пробежал по лицу и фигуре Робин. После рукопожатия он несколько дольше, чем требовалось, задержал ее ладонь, но Робин, отстранившись, не переставала улыбаться и тут же полезла в сумочку за визиткой.

– Частный детектив? – Одним глазом прочитав карточку, Сетчуэлл слегка помрачнел. – Принесла нелегкая… по какому поводу?

Робин объяснила.

– Марго? – потрясенно переспросил Сетчуэлл. – Боже всемогущий, это было… когда… сорок лет назад?