Ночная радуга - Евгения Михайлова

— Сейчас я сварю глинтвейн, — обнял меня в прихожей Кирилл, — ты согреешься, оттаешь, и я расскажу тебе, в чем ты похожа на свою маму, в чем — совсем другая. Я расскажу это со стороны камеры, то есть точно. Это я к тому, что люди не уходят совсем, они остаются в своих близких. Сегодня главное — не думать о том, кто сделал это и почему.

Опять он понял меня без слов.

Мы зажгли везде верхний свет, все бра и настольные лампы. Я выпила большую чашку горячего пряного напитка, посмотрела на свои руки, ноги и бросилась в ванную. Я стояла над мамой на коленях, я трогала ее смерть руками. На мне воздух той квартиры, в нем дыхание убийцы, крик моей мамы, ее последний выдох. В ванной тоже горели все лампы, отражаясь в зеркалах, как звезды в воде. Я развязала пояс халата, мелькнуло отражение моего тела, и я в ужасе прикрыла свою наготу. Это было как молния, как подсказка откуда-то сверху, как страшная догадка. Мама всю свою женскую жизнь ходила по краю опасности. Все ее отношения были напряженными, тяжелыми. Они всегда таили беду. Это одно из самых первых, ярких и устойчивых моих впечатлений: есть тяжкое бремя женственности. Это риск, это наказуемо, это не всем прощается. За это можно расплатиться жизнью.

Я так и не отдала воде налет маминой смерти. Пусть остается на мне, во мне. Пусть разнесет это кровь по моим венам.

Мы с Кириллом прожили эту ночь, ярко освещенную со всех сторон, как в операционной или на съемочной площадке, — под софитами. Все было резким, очевидным и нереальным. Мы ни разу не коснулись друг друга. Он говорил, я слушала. С портрета смотрела мама темно-зелеными глазами. На другой стене мы с Кириллом парили над облаками в своем неземном притяжении.

— Анна Золотова была актрисой-вызовом, — говорил Кирилл. — Все, что было в ней прекрасного, женственного, сильного и разрушающего стереотипы, отталкивающего и опасного, — это проявлялось во время съемки. Так у многих актрис, но не в такой крайней степени. Я бы сказал: она не оставляла для себя, для своей тайны ничего. В ней все было зрелищным, демонстративным, открытым — и гнев, и раздражение, и чувственность, и похоть. В этом особенность ее таланта. Она не имитировала чужие чувства, она не входила в образ, она наполняла любой рисунок собой. Из-за этого ее не любили многие режиссеры. Ей было плевать, что заложено в образе автором, каким бы классиком он ни был. Анна наполняла образ своей гремучей смесью, и от этого рисунок образа и весь сюжет иногда трещали по швам.

— Да, мама была откровенна в эмоциях, — согласилась я. — Зато события своей жизни она держала под замком. Я, наверное, не смогу ответить ни на один вопрос следствия. Я ничего не знаю.

— А ты… — внимательно посмотрел на меня Кирилл. — Ты — тоже вызов, ты на нее похожа и совсем другая. У тебя, как и у нее, яркие и выразительные черты лица, только мягче и красивее, глубокий взгляд, есть непринужденность и стиль. Но главное впечатление от нашей первой встречи: ты прячешь тайну. Свою невероятную, упоительную и пленительную тайну. И глаза твои в тумане этой тайны, и чудесные, зовущие губы прикрыты печатью какого-то обета. Ты вся — запрет и протест против собственного соблазна и женской сути.

— Ты это сказал, — не удивилась я. — Я думала только что о том, что маму убили за какое-то женское преступление. Нет, это и было ее преступлением: она была женщиной, настоящей, сложной и неудобной. Никому не удобной.

— Я уже понял: она в тебе воспитала отношение к собственной женственности как к преступлению. Но сама она жила не так. Анна наслаждалась жизнью, любила рискованные приключения, не отказывалась ни от каких удовольствий. Говорю это тебе, потому что сейчас начнутся разные воспоминания и сплетни. Тебе придется отстраниться, отбросить эмоции. Ты умеешь держать удар, но не умеешь прятать себя от боли. Слишком много в тебе нежности, и в этом главное твое отличие от матери. Нежность уязвима. Ты ее прячешь. Может, только я и знаю, каким кротким бывает твое лицо по утрам после любви. Или я и другие твои мужчины.

— Только не сравнивай меня с богинями Ботичелли, пожалуйста, — попросила я. — Я их потому и возненавидела. Тупые телки с кротким взглядом.

— Как раз хотел сравнить. А кто твой отец?

— Папа тоже был актером. Учился с мамой на одном курсе. Осталось совсем мало его работ. Рано умер. Говорят, зачах в тени успешной жены. Я помню худого мужчину, вечно озабоченного, грустного, молчаливого. Мама рассказывала, что он болел: легкие. Другие мужья мамы были совсем на него не похожи. Уверенные в себе, богатые, хозяева жизни. Но ни один из них не был хозяином моей мамы. Если меня спросят, мог ли кто-то из них убить ее, — я отвечу: все.

Сергей Кольцов приехал к вечеру следующего дня. По привычке последних дней кивнул мне и пожал руку Кириллу.

— Поговорим? Или пока отложим?

— Что-то серьезное? — нервно спросила я.

— Серьезно все, — вздохнул Сергей. — Я даже разделил материал, который на меня выплывает, на части. Чтобы разбираться поэтапно. И для многого, к сожалению, Вика, нужна твоя помощь. Ответ на простой вопрос: ты знала или нет? И что именно знала…

Я прошла в гостиную. Сергей устроился в кресле напротив меня. Кирилл вошел для того, чтобы сказать:

— Я поеду по делам. Как только понадоблюсь, звоните, приеду тут же. Пока.

Я на мгновение почувствовала досаду, смешанную с облегчением. Не слишком ли Кирилл демонстрирует нам свое доверие? Терпеть не могу притворства, а искренне это быть не может. Но нет, он, конечно, не притворяется. И не доверяет. Кирилл просто фаталист. И знает, что ничего ни от кого не убережешь. Особенно от близких людей. Он сейчас разумнее, чем я. Все сейчас разумнее, чем я. И Сергей, такой деловой и спокойный, но я же вижу, что он приехал с чем-то ужасным. Я об этом точно не знаю, потому что я не знаю ничего. И не хотела бы знать еще много лет. Пусть бы мама жила и хранила свои тайны.

— Анна Золотова переводила деньги частным людям и благотворительным фондам, — начал Сергей. — Это разовые переводы или постоянные, к примеру, каждый месяц в течение года, нескольких лет. Суммы чаще всего небольшие. И один платеж регулярный, сумма по разным временам крупная, адрес, счет менялся. Сейчас это карта сбербанка на имя Дианы Николаевны Бедун. На счете более пятидесяти тысяч.

— Какой-то долг? — спросила я, потому что пауза затянулась. — Я не знаю человека с таким именем. Мама не посвящала меня в свои дела. У нее были помощники на все случаи жизни.

— Долг в определенном смысле. Вика, этот получатель существовал в расчетах твоей матери двадцать восемь лет. Первые восемнадцать лет были реквизиты других людей и перевод с пометкой «для Дианы». Диана Николаевна Бедун родилась в Иркутске в восемьдесят девятом году. Вместо отца — прочерк. Мать — Иванна Ивановна Иванова. В роддоме мать написала отказ от ребенка, поставила автограф, указала свой адрес. Не существует такой женщины в природе, никогда не жила по такому адресу и вообще в Иркутске. А автограф удалось получить сейчас из архива, прислали сибирские товарищи. Ты догадываешься?