Избранное. Том 1. Невидимый всадник. Дорога на Рюбецаль - Ирина Романовна Гуро

—      Мы не можем точно установить объект, замаскированный фальшивой деревней, но можно догадываться, что это и есть база боепитания.

Он сделал паузу, и в нее ворвался Тима:

—      Если бы мы твердо знали, что это так, то можно бы послать подрывную группу и уничтожить объект.

—      Зачем? — возразил Дзитиев. — Проще: массированный налёт нашей авиации.

—      А что, если там подземный завод, на котором работают сотни советских пленных? Бывают такие вещи? — спросил Дед.

—      Я не могу, предложить ничего, кроме того плана, который вам докладывал сегодня ночью. Товарищи о нем знают, — сказал Дзитиев твердо и сел.

И тогда вскочил Бельчик. Его смуглое лицо покрылось розовыми пятнами.

—      Почему надо устанавливать характер объекта обязательно рискованным вторжением в него? Почему нельзя собрать данные о нем путем глубокой разведки? Внедрить разведчика в осведомленные круги.

—      Долго, — бросил Тима.

—      Що скоро робиться, то слипе родиться, — ответил Бельчик.

А Дед сказал:

—      Представь, это и мой ход мыслей. — Он повернулся ко мне. — А ну, сходи узнай, успеет Петров зашифровать наши предложения?

Я бросилась в сарай. И пока я бежала через двор, я сообразила, что сейчас решается самый важный вопрос нашей работы.

Николай пристроился на скамеечке, на которую садились, чтобы доить корову. На коленях у Николая лежали дощечки с бумагами, которые он машинально прикрыл рукавом, услышав мои шаги. У него был отрешённый вид, как всегда, когда он колдовал над своими текстами перед выходом в эфир.

—      Успеешь? — спросила я, нагнувшись к его уху. Он кивнул. Мне показалось, что он уже не видит меня.

Когда я вернулась, Костя у крыльца вздувал самовар сапогом, прыгая на одной ноге.

Ветер утих, пелена облаков окрасилась неопределенным предчувствием солнца. «Еще не зима», — подумала я с облегчением.

Глава вторая

Это было просто ужасно, но после того разговора я не могла быть с Бельчиком такой, как раньше. Кроме того, Бельчик оставался здесь, а я уходила. То, что я уходила не одна, не играло роли. Это не было реально, то, что связывало меня с Николаем. Это была только легенда. Нужная для дела легенда.

Но когда Бельчик сказал, что нам надо поговорить, я тотчас согласилась, недостойно было уклоняться от разговора. Смеркалось. Мы пошли к мосту, построенному Тимой и названному Кузнецким. Бельчик шапкой смахнул снег с пенька. Я села.

—      Ты, конечно, не простила мне тот разговор, — сказал он. — Я сам себе его не простил. И уж одно, верно, ты понимаешь: я говорил не то, что думал.

Я кивнула головой, но ему так хотелось полной ясности. Той ясности, которой я боялась.

—      Может быть, оно и подлое чувство, которое тогда меня толкнуло на этот ужасный разговор с тобой. Ей-богу, я не соображал, что говорю.

Я никогда не видела Бельчика таким рассудительным и спокойным, по крайней мере внешне. Только розовое пятно то выступало на его смуглой скуле, то исчезало. Свою мокрую шапку он повесил на еловую лапу, ветер трепал его чуб. И каждый раз, когда он движением головы отбрасывал его, мне казалось, что он отбрасывает какую-то самую тяжелую мысль, которую даже не может высказать.

Нет, Бельчик ничего не понимал. И это было для него хуже. Он сам рубил все канаты, не жалея ни себя, ни меня. Не могло быть на свете человека ближе мне, чем он. Ведь у меня с детства никого не было. Может быть, поэтому я так привязалась к нему, так хотела его удержать. Но не такой ценой. Не такой ценой, чтобы он не доверял мне.

—      Я не хочу, чтобы ты уходила, думая, что оставляешь меня с камнем за пазухой.

—      Значит, ты боишься, что я не вернусь.

—      Ну что ты! Это же мой план принят Дедом, — сказал он с некоторой гордостью. — Хорош бы я был, если бы подбросил вам гнилой мосток. Вы вернетесь. Но, вернувшись, ты уже никогда не будешь рядом со мной. Даже такой, как сейчас, ты уже не будешь. Вы с ним будете как на другой планете.

Я не могла больше этого слушать.

—      Бельчик, Бельчик! Ты же совсем слепой! Это он, он — на другой планете. Ты же все знаешь. Ты узнал даже раньше, чем я. Еще тогда, в номере гостиницы.

Бельчик покачал головой.

—      Невозможно, чтобы в двадцать два года человек жил плюсквамперфе́ктом, как ты любишь говорить, полустертым изображением на любительской карточке. Не порти себе кровь этой глупостью, Черныш. Вы идете вместе и вернетесь вместе, и это единственная реальность.

—      Ты его не знаешь, Бельчик. Ты не знаешь. Он только и думает что о своем. Он только ждет своего часа. И только с этого часа он начнет жить по-настоящему...

—      Но ведь это же и наш час!

Я не слушала его, я говорила, одержимая одной горькой мыслью.

—      Это лицо на выцветшей карточке, в нем — всё дорогое ему. Все то, что с ним сейчас происходит, это только путь к тому дому под черепичной крышей.

—      Мистика, Черныш! Не обманывай себя. Не расстраивай себя. Не бери с собой в дорогу эти глупые мысли.

Чувство одиночества наполнило меня. Слова Бельчика падали, как снег в темную воду. А мне надо было уходить, и нельзя было расстраиваться уходя.

Удивительная погода стояла в тот день, когда мы выбирались к опушке Лунинского леса. Повсюду сверкали лужицы, подернутые тонким льдом, блестящим на солнце. Каждая веточка была одета в свой серебряный панцирь. И все это искрилось, переливалось, играло. Лес был так истыкан копьями лучей, что, казалось, в нем не останется темного пятнышка. Какая-то невидимая жизнь беззвучно шла рядом. Чуть-чуть шевелился клочок прошлогодней травы на кочке. Еле заметно пригнулась ветка ели, и тотчас же другая — неопределенно обозначался прыжок белки, или порхание птицы, или еще что-то.

Возможно, что все казалось таким необыкновенным именно потому, что мы шли к опушке. На выход. Мы покидали наше укрытие. Наш дом. Лес.

Я вспоминала все грустное и смешное, что наполнило наши последние дни в лесной столице.

Запросили радиста вместо Николая, из Центра ответили, что готовят, на днях сбросят. Мы нервничали, дожидаясь. Наконец Николай принял странную радиограмму: