Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

одно не противоречит другому, как волновая теория не противоречит корпускулярной, или как по теории Бенуа Мандельброта в самом хаотичном хаосе скрыто высоко структурированное самоподобие. Материя в отличие от идеи склонна пожирать сама себя. А те, кто задумал управлять хаосом, сами падут жертвами своей самонадеянности.

— Так считает наш гость, московский писатель Игорь Балашов, — завершил интервью Логинов.

Моисей Пустынник никому, даже Мухаммеду-Профессору, не стал рассказывать о передаче и тем паче о поселившемся в нем желании жить. Желание, длинноногое, как цапля, как птица-утопия. Дожить и попасть на ту Джиргу, где двенадцать присяжных из тысячи мудрецов найдут решение одной плоскости… Осиными небесными тропами… Ну как мог писатель прознать про «осиный способ» нахождения решений?

У Логинова проблемы после интервью Балашова 14 декабря 2001-го. Кельн

Володя Логинов в детстве любил играть в подзорную трубу. Сначала это была труба из картона и без линз, потом он влюбился в детскую двухчленную трубочку с десятикратным увеличением (у нее большая линза была выпуклой и мутной, как глаз гигантского кролика), а еще позже — в цейсовскую трубу, дорогой подарок отца. В трубу он следил за другим берегом реки на даче, за прохожими в дальнем московском переулочке, едва видном из его окна, за женщинами в соседних домах, но, по большому счету, труба все-таки служила ему для приближения звезд. Он смотрел, и понимал верность этого занятия, и не получал от него полного удовлетворения — от приближения выбранная им планета никак не становилась яснее. А именно ясность мыслилась идеалом. Жизнь представлялась поиском подходящей оптики. И вот, после чаепития у Моисея Пустынника Логинов осознал самого себя подзорной трубой, сквозь которую некто хочет рассмотреть с земли звезды. И наводит, ищет резкость, но никак не может настроить в нем оптику.

Еще Логинову пришла в голову догадка, что если себе все именно так представить, то доступным — как принцип — становится смысл. Звезд очень много, и их все надлежит пристально рассмотреть, и для каждой — своя труба. Подзорная. Но он, Логинов, предназначен только для одной звезды. И знал бы он эту звезду, можно было бы настроить под нее жизнь-оптику. В меру собственных физических параметров. И тогда вопрос: что же это за «его звезда»? Моисей Пустынник свою явственно нашел. Ему ясно, когда можно и нужно убить тирана, а когда — стереть ластиком помороченный народ. А Логинову — не ясно, потому что…

А вдруг, если настройка в Логинове враз произойдет, подберется — то тогда можно жить или уходить из жизни — жизнь окажется состоявшейся, найденное не исчезнет. Инвариант. Время умрет. Или, напротив, в момент откровения, оплодотворения оптики, оно родится.

* * *

У Логинова после передачи действительно возникли проблемы. Как уже указывалось, еще после первой его эфирной эскапады про капитана Новикова Шеф вызвал к себе одного из молодых сотрудников и предложил (на добровольных, естественно, началах), в течение месяца задерживаться подольше и потихонечку прослушивать логиновские передачи до их выхода в эфир. И если что, сразу сообщать. Передачу можно ведь отложить по техническим причинам… Денежного поощрения Шеф не обещал, но посулил преференции.

Редакционного Шефа чувство опасности не подвело. Логинов решил передачу с Балашовым выпустить в пятницу. В пятницу начальство мыслями — в выходных. Но редактор, приставленный к герру Логинову, должной бдительности не утратил, хотя Владимир, хитря, приблизил сдачу пленки к самому вечеру. Его смотритель дождался этого и логиновское творение прослушал. Он был, в общем-то, неплохой парень, этот смотритель, — просто служба денежная, а такой службой по нынешним временам, при пяти миллионах безработных, не рискуют, такую заслуживают — вот и служи. Выбирай: чужой Логинов, или семья.

А так… В глубине души он испытывал к «старику» с афганским прошлым интерес и даже почтение, которые, правда, тщательно скрывал от коллег. Прежде чем доложить Шефу, он отправился к Логинову с намерением уговорить того внести в текст изменения. Не всякий в редакции на его месте так бы поступил, и он испытывал гордость за свою благородную решимость.

— Вы меня извините, Владимир, но Ваша передача — это бумеранг, — с оттенком восхищения произнес смотритель. Он застал Логинова за сборами.

Тот покачал головой. Значит, все же застукали до эфира…

— Очень интересная программа. У нас таких никто не делает. А знаете, почему еще?

— Что значит еще?

— Потому, что за такие нашу редакцию закроют. Мы же не журналисты, а редакторы. За такую правду наш МИД нас прихлопнет, как кухарка муху. Вы с вашим собеседником обвиняете Америку в том, что она ударила сама по себе. Без доказательств… Это уже даже не наркотрафик Туркменбаши!

— Почему? Я сослался на информированного сотрудника ЦРУ Грега Юзовицки…

Возразил Логинов, хотя и понял, что происходит и откуда взялся коллега. «Но они ведь не могут снять ее с эфира! Этот ведь не сможет!»

— Наш МИД — это чей?

— Это тот МИД, который дает деньги. То есть немецкий. Хотите, я вам помогу — вместе быстрее переделаем…

Логинов ощутил, как кончики ушей обдало кипятком.

— У тебя семья? Стараешься? Долго на работе сидишь. Ты поезжай домой, а? Я думаю, нормальная передача. Йошке Фишеру что на нее обижаться?

Редактор поежился и тоже покраснел то ли от смущения, то ли от иного чувства.

— Владимир, я не могу уйти к семье. Пока мы с вами не договоримся. Иначе семью нечем будет кормить не только вам, но и мне. Вы, говорят, тут один, вы смелый, вы в горячих точках бывали… Но у нас — не горячая точка. Тут очень холодная точка. Давайте переделаем немного совсем, и я никому не скажу. Поверьте!

Логинов прищурился. Ему стало хорошо. Просто и хорошо, как в первые дни в Кабуле после институтских кабинетов. Он увидел сонную артерию на шее редактора. Резкий удар короткой дугой, и этот человек, эта помеха, погрузится в сон. До выхода программы два часа. Два часа помеха не проспит, но ее можно запереть в студии…

Логинов оборвал этот ряд мыслей. А вдруг он его убьет ударом? Вдруг тот нездоров, и задохнется? Ради чего? Ради правды, которую Логинов вознамерился передать миру именно и только сегодня? Не правды даже, а ясности. Но та ли это ясность, ради которой народы можно сводить с поверхности глобуса, как чернильные кляксы губкой? Или просто ради того, чтобы не повадно было подглядывать да подслушивать?

Если допустить — только допустить, — что ясность превзойдет боязнь обычного и он устранит помеху, то его можно будет