Ночь пяти псов - Чхэ Ёнсин

глазами. Он опять вспомнил торжествующего Анбина, рассказывавшего о растениях-альбиносах. «Почему я таким родился? А вдруг я просто заколдованный принц, как тот, которого превратили в лягушку? Нет, разумеется, нет… Как, интересно, я выглядел, когда слушал рассказ Анбина? Надеюсь, не как полный неудачник».

Семин сел за стол и раскрыл дневник, который прилежно вел. «Сегодня», — написал он и уставился в потолок, вспоминая прошедший день. Дни казались Семину длинными. «Интересно, другие дети тоже так думают? Нет, вряд ли. Мой день равен трем обычным, и за один свой день я проживаю больше, чем они».

Семин выдвинул нижний ящик стола и достал маленькую бутылочку сочжу. Сделав несколько глотков, он принялся записывать события дня. Когда Семин поставил точку, он вырвал у себя волосок и аккуратно вложил меж страниц дневника, словно закладку. Его дневник хранился в незапертом верхнем ящике стола, и мать легко могла найти тетрадь, если бы искала. Однако волосок всегда оставался на месте, поэтому Семин знал, что мать ни разу не открывала дневник.

Он выпил еще немного и выключил свет. Лежа в кровати, он представлял лестницу, бесконечной спиралью уходящую вниз. Семин медленно спускался по лестнице и думал об Иоанне. Он очень скучал по учителю. Впервые в жизни он хотел увидеть кого-то так сильно.

Семин сложил руки на груди и заговорил вслух, как если бы Иоанн был рядом:

— Когда я думаю, что ослепну, мне все видится в черном цвете.

А затем, подражая голосу Иоанна, ответил сам себе:

— Это естественно, ведь для ослепшего все действительно становится черным.

Семин засмеялся и некоторое время не мог остановиться — собственная проделка казалась ему все смешнее. Да, учитель мог бы так ответить. Иногда Семину хотелось, чтобы у Иоанна было чувство юмора, но зачастую его ответы веселили именно потому, что Иоанн совсем не умел шутить.

Семин возобновил спуск по воображаемой лестнице и шел до тех пор, пока не увидел Иоанна. Тот стоял согнувшись, как человек, готовый нести на спине другого. Семин быстро перемахнул через оставшиеся ступени. Когда они виделись в последний раз, Иоанн нес его на спине в заброшенный дом и рассказывал о библейском Ное. Он говорил, что Ной был альбиносом, и об этом ясно сказано в священных текстах. «Его плоть была белее, чем снег, его волосы были белы, как чистая шерсть, его глаза были прекрасны[3], — по памяти цитировал Иоанн. — Стало быть, таких людей, как ты, Иегова избрал для спасения мира. Ты понимаешь, что это значит?» Семину нравилось слушать Иоанна, ведь тот сравнивал его с настоящей мировой знаменитостью. Удобно устроившись на спине Иоанна и слушая историю о Ноевом ковчеге, Семин с таким трудом подавлял смех, что даже кожу пощипывало. Но теперь Иоанна нет рядом. Одногруппники, с которыми Семин занимался на курсах, были уверены, что за убийство двоих детей учителя приговорят к смертной казни. Как только Семин подумал о смертной казни, Иоанн исчез из его видения. Семин присел на ступени. Как скоро казнят Иоанна? Ему показалось, что внутри включился секундомер, и с минуты на минуты последует взрыв.

Сон не приходил. Часы показывали почти полночь. Ему давно пора спать. Семин снова представил лестницу, но сколько бы он ни спускался, заснуть не удавалось. Тогда он вытащил бутылочку сочжу из ящика письменного стола, допил ее и вернулся в постель. Но стоило закрыть глаза, и, как гром среди ясного неба, раздался голос учителя: «Таких людей, как ты, Иегова избрал для спасения мира. Ты понимаешь, что это значит?»

По телу пробежала дрожь, волосы на голове стали дыбом. «Почему в тот день я не придал его словам никакого значения?» Он вспомнил, как после этих слов Иоанн опустил его на землю, встал перед ним на колени и долго смотрел прямо в глаза. На лице учителя появилось странное выражение, от которого сердце Семина ёкнуло. Семин не мог понять, что оно означало, но ему вдруг захотелось отшатнуться и одновременно — обнять Иоанна.

Семин рывком сел на кровати. Он больше не хотел вспоминать. Похоже, заснуть ему сегодня удастся, только если он напьется по-настоящему. Он включил свет, открыл платяной шкаф, пошарив, достал рюкзак и вытащил из него непочатую бутылку сочжу.

* * *

Я помню день, когда мы впервые встретились. Был февраль, снег падал густыми хлопьями. Помню и точную дату, потому что в тот день мне исполнилось девять лет. Рассказывали, что на ступенях приюта меня оставили вместе с запиской, где были указаны имя и дата рождения. Ким Чанми. Роза[4]. И почему родители выбрали это имя? Возможно, они хотели, чтобы жизнь ребенка была красивой и благоуханной, точно роза, но разве таково будущее младенцев, брошенных на произвол судьбы после рождения?.. Извини, я отвлеклась. Со мной это часто случается: следуя за возникшими воспоминаниями, то и дело забываю, о чем хотела сказать.

Возвращаюсь в тот день, когда впервые тебя увидела. Ранним утром я встала у окна и долго-долго наблюдала за тем, что происходит снаружи. Я никому об этом не говорила, но в дни рождения во мне просыпалась надежда, что родители вернутся за мной. Однако миновал полдень, пора было садиться за стол, а ворота приюта так ни разу и не открылись. Я наспех перекусила, и, едва закончив, опять поспешила к окну, хотя уже почти не верила — выпало слишком много снега, и мне казалось, что до приюта, стоявшего на высоком холме, в такую погоду не добраться.

Покинуть пост у окна не давали слезы. Стоило разок подумать о своей несчастной судьбе, и слезы хлынули так, словно кто-то открыл кран, — остановить их было невозможно. Знаешь, что в приюте считалось самым постыдным? Нет, откуда тебе знать. Ты последний, кто мог бы знать об этом. Ты не был одним из нас, не принадлежал к нашему обществу, хотя и находился рядом. Ты словно оставался на пороге, и тебя сторонились, потому что больше всего беспокоит тот, кого не назвать ни своим, ни чужим. Так вот, в приюте не было ничего столь же постыдного, как предстать перед другими с заплаканным лицом. Над теми, кто попадался, насмехались по несколько дней. Людям, которые не жили в приюте, не понять, почему слезы считались большим позором, чем обмоченная постель. Теперь, повзрослев, я думаю, что дети, которых не могли утешить родители, создали это правило, веря, что оно сделает их сильнее.

Опять отвлеклась. О чем же я говорила?.. Ах, верно, рассказывала о том дне. Крупными хлопьями валил снег,