Искатель - Джеймс Смайт

но я так долго здесь пробыл, что не могу вспомнить, каково это. В дневное время я веду себя правильно: не позволяю себе падать духом, выглядываю через Пузырь и гадаю, куда подевались звезды, и пытаюсь все исправить, развернуть корабль, но знаю, что все впустую. Я так далеко зашел, что возврата не будет: может, я и сумел бы дотянуть до Луны прежде, чем задохнусь и умру от недостатка кислорода, от иссякшей энергии, от израсходованного горючего, но тогда какой смысл? Они высмотрят меня в телескопы и найдут спустя месяцы после смерти – плавающий, гниющий бескостный труп. Что делает с телом отсутствие кислорода? Сохранит или совсем испортит?

Может, лучше мне остаться здесь, одному в пустоте. Может, лучше мне умереть, когда настанет мой срок. Дома меня запомнят, Гай говорил, что запомнят. Они нас всех запомнят. Днем я стараюсь бодриться, потому что иначе покончу со всем этим здесь и сейчас. Но ночью, перед тем как уснуть, слышу, как скрипит корабль, и чувствую на себе взгляд, и глядящие на меня глаза думают: кончай с этим, Кормак, кончай.

Он говорит без умолку.

Я забыл, каково быть одному. В последнее время – долго ли? – у меня была остальная команда и Кормак, и все занимались делами, которые я не обязательно видел по первому кругу, и умели меня удивить, сбить с толку. Я был один, но не бывал одинок, если по правде. А сейчас – да. Кормак не компания. Я знаю, чем он занят, как левая рука знает, что делает правая. Он не делает того, чего мне хочется, когда мне хочется. Он сидит за компьютером, и скулит, и снова и снова смотрит видео. Он не отрывается от видео с Эмми, говорящей с ним как с посторонним.

«Я училась в Брисбене и Сиднее», – говорит она в камеру спокойно и с выражением, как нас учили на подготовке, готовя к интервью для прессы, которые мы давали перед стартом. Нам говорили, что после возвращения мы будем нарасхват, в календаре свободных дат не останется, так что обучение пригодится. Она выкладывает это под камеру, как выкладывала бы кому угодно, но Кормак вычитывает в этом что-то для себя одного, что-то личное. Она уже тысячу раз повторяла этот рассказ, давая интервью прессе и на собеседованиях – обо всем, чем занималась. Кормак этого не замечает, ее не замечает. Он выключает все освещение, по всему кораблю. Помещение за помещением темнеют, кроме только главной каюты, освещенной неоновыми отсветами компьютерных экранов и циферблатов. Он сидит в кресле Квинна и изображает из себя пилота, но мне приходится напрягать зрение, чтобы его разглядеть, тем более теперь, в темноте, а он говорит сам с собой о спасательных экспедициях, проговаривает вслух, читает наизусть. Какой удар, когда погибла твоя жена, когда у тебя на глазах умирали друзья один за другим, не ведая, что ты (Гай!) тому виной или чертовски близко к тому – такая травма не может не сломать тебя на хер. Я думал, что вполне держался. Я думал – удивительно, как все видишь задним числом, – что был образцовым, типовым астронавтом. Если они сумеют добыть черный ящик, получат свидетельства моим умениям и душевной твердости.

Мы оба следим за числами на экране, хотя мне отсюда они едва видны – размытые красные жидкокристаллические огоньки, из которых простые знаки – 1, 4 – различаются, а остальное приходится додумывать. У нас 39 % горючего, 94 % пьезоэлектрики. Пусть никто не говорит, что сталкивался с дежавю, пока не увидел того же, в точности того же второй раз в жизни и не ждал точно того же момента смены цифр, 39 на 38. Кормак следит и ждет, и наконец это происходит. Он не выглядит ни довольным, ни отчаявшимся – пустое лицо. Он открывает файл на соседнем экране, что-то печатает, включает секундомер, и запускает его, и следит за летящими по экрану числами. Он просто сидит и считает. Я решаюсь поспать и пристегиваюсь подальше, в корме, чтобы он не услышал, если я захраплю или еще что. Мне снится, что я в космосе и чем это кончилось: вращение, одиночество, все взрывается – корабль и я, – потому что так действует давление в вакууме, и мне снится густая чернота, поглотившая меня. Во сне она глотает меня раз за разом.

Я просыпаюсь дрожа, в поту. Принимаю еще обезболивающего, глотаю всухую, запивая слюной, и ложусь, опустив руку на сердце, потому что оно несется вскачь, колотится, словно хочет выпрыгнуть из груди. Под хлипкой плотью оно будто грозит разломать мне ребра.

– Пожалуйста, – говорю я, потому что не хочу умирать, еще не сейчас. – Пожалуйста!

Кормак уснул наконец – развалился в капитанском кресле, свесил голову набок. Я покидаю подкладку, все еще держась за грудь, обхватив правой рукой левое плечо, как будто мешая телу развалиться. Я не понимаю, что происходит, но подтягиваюсь к аптечному шкафчику, как можно тише открываю его и, только встав над ним, свободной рукой не давая содержимому разлететься, понимаю, что боли нет, что я просто сплю. Я еще жив, и сердце колотится, но я в порядке.

Кого я дурачу? Какой там порядок?

В ванной, пока голова Кормака в кабине запрокидывается назад, я снова осматриваю себя. Еще один зуб, но этого следовало ожидать. Я разгибаю оба колена – места здесь хватает – и слушаю, как скрежещет кость о кость. Нам говорили, что хрящи сдадут первыми. Удивительно, что мне не так уж больно (тут я вспоминаю обезболивающие, способные свалить лошадь, а я не лошадь). Я осматриваю шрам у колена и другие на спине и гадаю, сколько времени срастается кость здесь, где кости работают не так, как им положено, и все тело не в порядке. Если б я продержал ее в шине подольше в надежде, что сама срастется, было бы мне больно? Заработала бы она как положено? Я пытаюсь нащупать кость под кожей, и она как будто цела, но мне в это не верится.

Я – долбаная катастрофа. У меня нет надежды вернуться домой, нет надежды исправить хоть что-то из приключившегося дерьма, нет надежды что-то сделать для спасения. Я – расходный материал. Тот Кормак, что там, вот он важен. Если я сумею замкнуть цепь, он, возможно, проснется и не станет повторять сделанного. Или, может быть, вовсе не проснется.

Это я впервые понимаю, что, я думаю, должен сделать: ради спасения Кормака я должен убить себя – свою последнюю версию.

Кормак