Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

рядом есть такие запущенные и дремучие места, где нога человека ступает нечасто. Бурелом. Заросли. Болотце. И схрон.

ДОТ, скорее всего, был сооружен в сорок первом, когда наспех возводили укрепления на подступах к столице. И должен был что-то прикрывать. Перед ним были совсем молодые березки – то есть в 1941-м году здесь, похоже, была вырублена просека для сектора обстрела. Но немец сюда не дошел. ДОТ был заброшен. И как все пустующие сооружения, его облюбовала некая агрессивная форма жизни.

Так всегда бывает. В старых выселенных домах на чердаках поселяются летучие мыши, в подвалах – крысы, муравьи и слизь. А в этом ДОТе, честно послужившем в свое время, поселилась группа маньяков.

Место было на отшибе, в зарослях, за болотом, делать тут посторонним ровным счетом нечего. Когда-нибудь надвигающийся город поглотит и его, но это будет нескоро.

Мы внимательно присматривались к этому логову, пытаясь уловить признаки жизни. Сперва их не было заметно. Потом из-под листьев и веток заклубилось что-то вроде тонкой струйки дыма. Первый признак наличия разумных существ в схроне.

– Ну что, будем ждать, пока выйдет? – шепотом спросил Дядя Степа.

– Да много чести, – хмыкнул я. – Выкуривать надо.

– Ну, тебе виднее, гроза ОУН, – с азартом произнес Добрынин, воодушевленный участием в боевой операции.

Мы придвинулись к схрону. Распределились. Я осторожно приблизился, двигаясь как можно мягче и бесшумнее, и с удовлетворением отметил, что былые навыки никуда не делись.

Ага, вот и он – люк со скобой. Проходная в схрон, где нас вряд ли ждут с хлебом и солью.

Взялся я за скобу покрепче. И резко потянул на себя.

Деревянная крышка люка поддалась легко. Я откинул ее и тут же отпрянул в сторону. Вовремя!

Бабахнул сдвоенный выстрел.

Мы отбежали от схрона и по военной привычке рухнули на землю, ища укрытие.

– Федорякин! Вылезай! Сохранишь себе жизнь! – заорал я что есть силы.

Никакого ответа.

– Вылезай! Или гранату брошу! – пообещал я, хотя, к сожалению, бросать было нечего. Мы же не на Украине – здесь с гранатами и автоматами на задержание не ходят.

– Иду! Иду! – послышался тонкий вибрирующий голос.

Неужели послушается и выйдет!

Со схронами всегда так – не знаешь, что ждать от их обитателей. Вон, бандеровцы – большинство выходили с поднятыми руками и умоляли не убивать. Некоторые фанатики отстреливались до конца, мечтая забрать с собой на тот свет хоть кого-то из проклятых кацапов. А самые непримиримые оставляли себе один патрон или яд и кончали жизнь самоубийством.

– С поднятыми руками! Без оружия! Медленно выходи! – напутствовал я.

Ага, сейчас! Ловко, как обезьяна, наружу выпрыгнул верткий, подвижный как ртуть, долговязый человек. С двуствольным охотничьим ружьем наперевес.

Он повел стволами и безошибочно прицелился в сторону, где лежал Добрынин. А ведь сейчас дуплетом долбанет и достанет его.

Нет времени на раздумья. Я выжал спусковой крючок. Грохнул выстрел.

Все же эти психи устроены как-то по-другому. Как и Богомолов в свое время, выскочивший из схрона Федорянкин, а это был он, покачнулся от удара пули, но не упал. Просто дернулся, будто ничего не произошло, и продолжил выцеливать противника. Включились неведомые и непостижимые резервы организма, позволяющие даже на грани смерти доделать свое дело.

Дядя Степа церемониться не стал. И выстрелил маньяку в голову. А Добрынин добавил.

Тут, наконец, маньяк грохнулся на землю.

– Ох ты ангидрит через пердимоноколь! – маловразумительно выругался Дядя Степа.

Все, маньяк больше проблемы не представлял. Пусть полежит – не убежит же, поскольку уже твердо расстался с бренной жизнью. А мы имеем возможность заняться схроном.

Действительно, это оказалось отличное логово. Воздух внутри был тяжелый и спертый. Зато стены крепкие, бетонные. Нехитрый скарб, лежаки, покрытые матрасами. Консервы, сухари, вяленая рыба, бидон с водой. И еще две двустволки в углу, а рядом – целый ящик патронов.

Царил идеальный порядок, что меня не удивило. Там было не просто чисто убрано, а все вещи разложены прямо и перпендикулярно, на одинаковом расстоянии. Это все тот же болезненный перфекционизм, когда все должно быть на тщательно выверенном месте.

Вскоре мы обнаружили на полу металлический люк, что-то прикрывавший. Дядя Степа отодвинул его в сторону и посветил внутрь фонариком. И тут же позвал меня:

– Смотри, чего нашел. Прям подарки к Новому году.

Свободное пространство внизу было наполнено картонными коробками. Притом не просто коробками, а обвязанными разноцветными ленточками с бантиками, будто внутри торты или женские шляпки.

Дядя Степа извлек одну коробку. Потянул бантик. Снял крышку. И присвистнул.

Внутри были отрубленные кисти рук. И немало.

– Сколько же они народу положили, – зачарованно глядя на находку, протянул Добрынин. – Даже у фашистов такого не видел. Хотя те любили торшеры из кожи узников концлагерей делать.

– О, – произнес Дядя Степа, беря, без особого пиетета, приглянувшуюся ему кисть руки. – Перстень. Золотой. Даже снять не удосужились.

– Знаешь чей? – спросил я.

– Хомяка. Того одесского барыги, с которым Трифонов мутил. Все же упокоили его. Вот говорят – не води хоровод с чертями. И все равно водят. Вот и поплатился.

Господи, как страшна ты бываешь, жизнь. И как же ужасен порой человек…

Глава 45

Тетрадку чумного доктора у меня забрали. По повелению свыше приехали серьезные и неразговорчивые ребята. Есть у нас, чекистов, такая категория сотрудников, которые отлично овладели заповедями: «Держать, не пущать! Стой, стреляю! За военную тайну бабушку родную не пожалею!» Люди нужные, но тяжелые в быту и общении.

Они предъявили мне соответствующую бумагу. После чего я им передал и тетрадь. И книгу стихов Гейне «Лирика», 1926 года издания, Берлин, – мы нашли ее в квартире Трифонова.

Книга, как я предполагал, являлась шифровальным ключом к записям доктора Штейна. Поэтому психиатр и был уверен, что расшифрует их.

Теперь их будут расшифровывать специалисты в какой-нибудь засекреченной выше всего мыслимого и разумного лаборатории. Где даже говорят шепотом, чтобы враг не услышал. Почему я так уверен? Это оружие будущего. Мы должны быть готовы, что его применят против нас. И готовы применить его сами. Иначе в этом подстегнутом науками и амбициями мире нам не выжить. Атомный проект показал, что есть вещи, где отставание – это лютая погибель.

Все же было ощущение незавершенности дела. Множество неясностей, которые надо прояснить. И след зарубежья так и не найден.

Поэтому я снова с головой погрузился в воспоминания Богомолова. Тетрадка за тетрадкой.

Да, был риск самому свихнуться, вдумываясь в написанное. А не вдумываться было нельзя. Тут в каждой строчке таился смысл.

Передо мной листки бумаги. Авторучка. И я просто записывал свою