Холод на пепелище - Dee Wild

всю жизнь этому учили, но ты раз за разом ошибаешься… А этот никчёмный хлам, что ты с собой таскаешь…

Она не договорила – сухо хрустнув, синтетическая голова сложилась, схлопнулась, как пустая банка, лопнула брызгами какой-то белёсой жидкости, сдавленная незримой нечеловеческой силой, и шлёпнулась на землю у кромки воды. Из скомканного пластика, уставившись в звёздное небо, нелепо торчал вылезший глаз, а мини-дроны, лишённые управления, потеряли порядок и засуетились – хаотично и беспорядочно, словно мухи над навозной кучей…

Я сидела, прижатая к баллону, как сломанная кукла. Внутри, на месте раны, пылал костёр, а сознание металось меж паникой и нарастающим, странным умиротворением. Две реальности скручивались в петлю – тело отчаянно кричало, а дух затихал, как море после шторма. Мысли спутались в бешеный клубок, сливаясь с какофонией шепчущих у берега буро-изумрудных волн и неузнаваемой музыкой в наушниках. Внешний и внутренний мир смешались в одну кашу ощущений. Боль, звук, свет – всё стало одним.

Я столько раз была у края, и каждый раз удавалось выбраться… Столько раз…

Когда-то, задыхаясь в пепле Кенгено, я, как и все выжившие, думала, что Бог – это палач с «чёрной сферой» вместо сердца. А теперь, чувствуя, как жизнь утекает в дыру в боку, я понимаю: Бог – это хирург. Его скальпель – это время, а вся наша жизнь – это операция, которая когда-то заканчивается. Но каждая операция – это вмешательство. А я устала быть пациентом. Так устала… Окончательно, до мозга костей. Устала лежать на операционном столе. Я хочу быть просто человеком – со своей болью, со своей, а не чужой кровью на руках. Хотя бы на минуту. Хотя бы на последний вздох… Последнее, самое простое и невозможное желание. Не быть героем, мстителем, оружием или образцом, а быть просто раненым зверем, который чувствует свою боль и только свою…

Я оставалась. Цеплялась. За шероховатый край пропасти. За друзей – мёртвых, оставшихся теперь вне времени. За месть – бессмысленную, ненужную больше, но наконец-то утолённую. За ненависть – сгоревшую теперь дотла. За всё, что ковало из меня клинок. А теперь, когда рукоятка сгнила, а лезвие затупилось о кости мира, я оставалась просто потому, что привыкла к весу в руке. Привычка оказалась тяжелее памяти, а инерция – сильнее воли. Привычка быть оружием оказалась сильнее памяти о том, как быть человеком.

И, кажется, я начинаю понимать единственную разницу между собой и Верой. Она была идеальным оружием. Она любила свой срез, звон стали, вкус чужой крови на лезвии. А я… я была браком. Оружием, которое с самого момента ковки точило само себя, пытаясь сточить остриё и стать чем-то другим. Оружием, которое болело от того, что оно – оружие. И, может быть, именно эта тупая, бессмысленная борьба с собственной сутью и есть то, что до сих пор не давало мне развалиться на запчасти… Мой изъян был моим стержнем. Моё сопротивление себе – моей сутью…

Звон в ушах сменялся гулом, подкатывала тошнота. Чёрно-белая картинка меркла, заволакиваясь серой пеленой. Дальнейший ход развития событий был предопределён: нарастание гипоксии, предобморочное состояние, окончательное сужение поля зрения, а затем – потеря сознания. Сценарий был написан, и оставалось лишь дождаться титров.

Я дышала – глубоко, хрипло, со свистом в груди. Каждый вдох обжигал, каждый выдох был победой. Я дышала через боль. Наперекор. Наперегонки с собственным сердцем, теряющим кровь, к мрачному финишу. И было ещё то, от чего я так и не избавилась. От главного человеческого конструкта – страха смерти… Страха небытия… Даже поняв всё, даже приняв, я боялась, и в этом страхе была моя последняя крупица живого…

Вся разница между живым и мёртвым – во времени. Мёртвое – вне его. Живое – здесь и сейчас. Всё уже случившееся перестаёт быть страшным и становится каким-то другим. Только не страшным. А значит, страх – это о будущем. О будущем, где этого самого страха уже нет. Логика умирающего мозга. Безупречная и бесполезная – и она принесла странное утешение…

Я отстегнула баллон – этот свинцовый якорь – и легла набок, глядя на исполинские побеги, что пронзали небеса. Последний жест свободы – сбросить груз, даже если это – груз воздуха. Его колючие глотки обжигали лёгкие. А я никогда так не хотела жить. Парадокс. Желание достигает пика в точке исчезновения самого предмета желания. Последние ускользающие мгновения на поверку оказались самыми ценными, и чем ближе к концу – тем дороже был каждый миг. Хотелось встретить тех, кто поселился в моём сердце, сказать им самые важные слова – те, которые не были сказаны в своё время… Список несказанного. Самый длинный список в жизни. И теперь он сгорал…

Уже не чувствуя рук, я сделала усилие и за лямку подтянула к себе задубевший рюкзак. Нужно было в последний раз взглянуть на то, что у меня осталось. На то, ради чего я отдала всё, прошла миллионы километров, из-за чего потеряла друзей и врагов, оставшись в полном одиночестве… Не ради артефакта, но ради понимания. И теперь, на пороге, нужно было проверить, стоило ли оно того…

Гаснущее сознание заволакивалось ощущением умиротворения, смешанным лишь с горечью от того, что я не успела вдохнуть жизнь полной грудью. Мне всего лишь хотелось пожить ещё, хотя бы несколько минут… А может, всем умирающим кажется, что они не успели пожить? Универсальный вопрос. И универсальный ответ: да… Обнять любимого человека в смешном синем комбинезоне, который улыбался мне с мятой окровавленной фотографии, глотнуть холодной воды, сделать доброе дело… Так хотелось сделать что-нибудь хорошее… Самые простые, самые невозможные теперь желания, в которых не было величия. Только жизнь.

Пальцы в перчатке, скользкие от крови, нашли молнию. Расстегнула. Взяла последнее, что у меня осталось. Желтоватую, холодную пластинку. Потянула на себя. Последний акт воли. Не борьбы, но исследования. Любопытства до самого конца.

И мир… перевернулся. Свет. Нестерпимый, всепоглощающий. Он не пришёл – он был, всегда был, и я лишь сейчас это увидела. Звёзды затмились яркой вспышкой солнца, возникшего из ниоткуда. Чуждые растения, цветы и папоротники, безраздельно владевшие этим миром, потянулись ввысь, протягивая к нему все свои отростки, лепестки, ветви, словно воздетые руки. Вся чужая жизнь совершала один и тот же жест. И я, наконец, поняла его смысл – это не мольба, это приветствие. Признание источника…

Шорох волн всё нарастал, а в голове шумели, переходя на крик, голоса тысячи глоток. Сама субстанция жизни заговорила на своём языке. Золотой свет растворялся